Журналист 2016 года — Илья Варламов

— Почему вы нигде не работали?
— Я писал стихи.

На аллее славы «Кашина» закладывается третья звезда журналиста года. Рядом с Дмитрием Стешиным и Александром Коцем (в 2014 году они победили как авторский дуэт) и Павлом Каныгиным (победитель 2015 года) теперь оказался Илья Варламов, и снова наши поздравления тонут в возмущенном гуле недовольных голосов. Все модные, все умные, все современные, и все равно у всех включается вот эта совчина — А ты журналист? А в каком СМИ работаешь? А корочка союза журналистов у тебя есть?

Это когда Артем Лоскутов сидел в тюрьме, его тоже спрашивали — Ты художник? Ну нарисуй тогда что-нибудь. Ну или можно вспомнить сценку про Панаева и Скабичевского из финальных глав популярного романа, или классическую стенограмму Фриды Вигдоровой — право же, неловко в 2017 году доказывать, что человек может считаться журналистом просто по факту того, что он делает, а не потому, что какой-то уполномоченный орган выдал ему соответствующую лицензию.

Читатель ждет уж рифмы «малые медиа», но ее здесь не будет — наш сюжет не имеет вообще никакого отношения к научно-техническому прогрессу и мировой истории эволюции медиа. Варламовский блог, и то, что это именно блог, а не листовка и не самодеятельный журнал — это эпизод не мировой, а российской истории. Это глава не из учебника про медиа, а из книги про Россию десятых, в которой все умерло или деградировало, и на месте институтов вырос лопух. Пресса тоже институт. На месте прессы тоже лопух (возможно, здесь и нужен каламбур про одуванчик, но вы его придумайте сами).

Люди, занявшие в нашем голосовании места от второго и ниже, действительно преимущественно работают в традиционных редакциях, и среди этих людей есть объективно более выдающиеся журналисты, чем блогер Варламов. Эти люди ездят на войну, или находят ад в мирной российской реальности, рискуют жизнью и, наоборот, меняют к лучшему жизнь своих героев — победа Варламова может показаться несправедливостью по отношению к этим людям. Но тут у меня есть уже другая метафора про одуванчик — представьте себе вот этот цветок с седыми невесомыми парашютиками, торчащими в разные стороны. Пока нет ветра, или пока мы с вами не подошли и не подули, перед нами — симпатичный серенький шарик, но минимальный порыв ветра, и эти парашютики разлетятся в разные стороны. Вжух — и Азар безработный. Вжух — и Фельдмана нет в «Новой». Вжух — и РБК ограничено двойной сплошной. Вжух — и даже Арам Ашотович уже не вполне Арам Ашотович. Кого-то унесет ветром черт знает куда, и мы больше его не увидим. Кто-то упадет в землю и прорастет новой журналистикой.

Как говорится — всему живущему идти путем зерна.

И правильнее признать победителем именно того, кто уже пророс, а не того, кого только что сдуло, как Азара, или сдует завтра, как многих в нашем списке.

Все существующие редакции — это уходящая натура и неустойчивое равновесие. И цензура, и рынок, и общественная атмосфера и много чего еще — вся окружающая среда состоит из неблагоприятных факторов. Пресса как институт уничтожается который год подряд. Те семечки одуванчика, которых пока не сдуло, могут позволить себе не обращать на это внимания и делать вид, что жизнь идет как шла. Но когда-нибудь сдует и их. «Азар стоящий журналист, и конечно, он очень скоро найдет для себя достойную работу», — почему это звучит как злая шутка? А вот поэтому.

Блог лохматого тысячника превращается в важное медиа не только потому, что лохматый тысячник так хорош, но и потому, что все вокруг разрушено или испорчено. Одуванчик прорастает на руинах. В отсутствие институтов он сам становится институтом. Цикл про плохие/хорошие города становится политическим событием в этих городах, и об этом событии (вовсе не потому, что им заплатили), захлебываясь, пишут местные газеты, а местные чиновники дают по поводу варламовских постов возмущенные или примирительные комментарии. В России здорового человека эту роль играла бы национальная газета или телеканал, у нас — блогер-одиночка. Жизнь на руинах выстраивается в новые формы сама собой просто потому, что она, жизнь, так устроена.

Извините за привычную отсылку к любимой эпохе — в перестроечные годы советское телевидение полюбило жанр публицистики, то есть такие длинные сюжеты о том, что так жить нельзя, с обязательным авторским комментарием типа «доколе» и долгими планами, на которых за горизонт на своем маленьком тракторе уезжает советский фермер-арендатор. По мере превращения телевидения в бизнес этот жанр как самый неоправданный с точки зрения цена/качество умер самым первым, и я помню интервью одного телевизионного Лопахина, которому условная Ирина Петровская пыталась предъявлять, что он вырубает наш телевизионный вишневый сад. Лопахин (как его звали, уж не Эрнст ли?) отвечал, что вы знаете, можно снять часовое кино о проблемах педагогов, которое никто не будет смотреть, а вот у нас в «Поле чудес» Якубович спрашивает очередного игрока — Простите, вы педагог? — и уже, обращаясь ко всей студии — Низкий поклон педагогу! Студия встает и аплодирует, и вот это и есть настоящая публицистика.

То, что тысячи поклонников Варламова (голосуя, может быть, по два-три раза — техническая дырка в нашем голосовании, к сожалению, позволяла это делать) выбрали именно его — это вообще-то да, такое стихийное оформление складывающихся институтов, как те самые легендарные дорожки, которые сначала люди протаптывают, а потом начальство их асфальтирует. Так фиксируется уже сложившийся статус-кво, реальное положение дел, в котором Варламов действительно конкурирует и с «Медузой», и с «Медиазоной», и с Первым каналом.

И да, это Варламов. Человек, согласовывавший с Кристиной Потупчик тексты своих постов об оппозиционных мероприятиях. Человек, совершенно случайно оказывавшийся с камерой рядом с неонашистами прошлых лет типа забытого уже «Монолог-ТВ». Лидер поколения платных блогеров, человек, которого и я сам в свое время гвоздил как великого мурзилку (и был совершенно прав).

Это тоже нужно иметь в виду. Мурзилочность в самом нехорошем смысле этого слова победила в нашем медиапространстве последних лет. Наш любимый герой — источник «Росбалта», всегда более информированный и оперативный, чем любой криминальный репортер. Модель «Ридуса», когда новое популярное медиа скрывает своего инвестора, и им потом ко всеобщему ужасу оказывается черт знает кто — эта модель восторжествовала, и уже никого не смущают тщательно скрываемые инвесторы самых приличных СМИ от той же «Медузы» до нового спецприемника для всеобщих друзей RTVI — теперь уже идиотом станет выглядеть человек, который будет бегать за ними и кричать, показывая пальцем, что Аарон Френкель — это израильский кошелек Чемезова. Уже сложился консенсус, что скрывать инвестора — это нормально, и в этом смысле расчехлившийся раньше всех Варламов тоже находится в самом выигрышном положении. Свою репутацию он теперь оберегает, и уже никто не вспомнит, когда в его блоге был пост, который можно было бы счесть заказухой — рекламные посты помечаются соответствующей плашкой, а все остальное производит впечатление вполне непредвзятых материалов. Впрочем, и в этом смысле меняется не только Варламов, но и времена — на днях я читал в фейсбуке (поправка: не главного редактора, я ошибся) журналиста питерской «Новой газеты» пост о том, как прекрасен Игорь Албин, строящий этот прекрасный стадион вопреки лаю всех шавок, которые мешают его строить. Какие-то знакомые спрашивали в комментах — это что же, заказуха? А автор поста туманно отвечала, что ребята, я же вас знаю, и у вас тоже много скелетов в шкафу, так что не лезьте ко мне. Лет десять назад такая переписка была невозможна, сейчас она — в порядке вещей, и дело, видимо, в том, что институт репутации обнулился полностью, и теперь новые репутации возникают и будут возникать самым неожиданным образом и в самых неожиданных местах. Новая пресса не в значении «новые медиа», а в значении «’Коммерсантъ’ вместо ’Правды’» вырастает именно так — когда ее не замечают, когда ее не воспринимают всерьез, когда в нее не верят. Победа Варламова в нашем голосовании — повод не возмущаться, а присмотреться к нему. Нам еще с ним жить.

Ну а с кем еще? С Ольгой Скабеевой, что ли?

Русский урбанизм (из ненаписанной колонки)

lift-svetlogorsk-6-607x325

Начал писать в фейсбуке, но увлекся, поэтому тут.

У меня среди ненаписанных колонок есть одна про русский урбанизм, извините.

Каждый раз, обдумывая ее, начинаю с Калининграда. Там есть такой четырехугольник большой (несколько квадратных километров) в самом-самом центре города, он ограничен улицами Черняховского, Сергеева, Шевченко и Ленинским проспектом. По краям его стоят хрущевки, а внутри такой особенный город, который, наверное, даже не с чем сравнить, то есть я, по крайней мере, такого нигде не видел. Там есть десяток больших немецких зданий — военный спорткомплекс с бассейном, областное ГАИ, завод сливочного масла, управление юстиции, онкодиспансер и университет, в остальном это огромный хрущевско-брежневский микрорайон, но спланированный не по-микрорайонному, а вообще непонятно как поверх разрушенного немецкого города, и там есть внутри несколько улиц, никуда не ведущих, и еще столько же улиц непроезжих, которые и пешеходными не назовешь, просто вот такие дорожки для пешеходов (а на машине можно проехать с тыльной стороны стоящих там хрущевок), растет очень много деревьев, и это скорее похоже на такой огромный-преогромный двор, который, чтобы он стал настоящим общественным пространством, надо перестраивать так радикально, что это, наверное, в принципе невозможно.

Вообще про Калининградскую область я что-то понял, только когда из нее уехал — она хороша или была хороша ровно в той мере, в которой что-то осталось от немцев в том состоянии, которое позволяло советским ничего не трогать и оставить как есть. Уничтожение Кенигсберга и в мое время было принято списывать прежде всего на английскую бомбардировку 44 года, и сейчас это важная часть местного мифа, но вообще город принципиально почистила советская власть в первые тридцать лет (потом то, что осталось, учились перестраивать для советских нужд — культурные учреждения в бывших кирхах, милицейский спортзал в ярмарочном ресторане, областной музей в концертном зале и т.п.; последнее достижение — это уже 2005, торговый центр в ярмарочном павильоне, который и при мне в руинах стоял, последнее крупное здание, которое оставили разрушенным, предпоследнее был кафедральный собор). Считается, что Кенигсберг сносили или не восстанавливали, потому что враждебное немецкое наследие, но, — и это уже из моей колонки «Русский урбанизм», — это же был очень утилитарный подход, когда из большого немецкого торгового города (ну представьте современный Гамбург) делают средний советский — то есть судоверфь и вагонзавод оставляем, а гостиниц нужно не больше пяти, вокзал один (и второй перестраиваем в общежитие для моряков), музей один, церквей ноль, театр один и так далее. Но это и была советская уникальность Калининграда — собрали обычный областной центр из европейского материала.

А остальные города области, которых Советскому Союзу досталось очень много (столько городов я видел, не считая Подмосковья, только в Тверской области, в которой с ними дело так же обстоит — до 17 года были нужны, в Совке были условно нужны, сейчас не нужны вообще), с одной стороны, сохранились отлично, с другой — не предусматривало устройство области такого количества городского населения. Часть городов перевели в поселки, но это даже не имеет значения — все города стали такими мрачными райцентрами с одним градообразующим предприятием в каждом. И чуть особняком стояли три города — Балтийск, который полностью отдали военным, и из него получился такой нормальный Кронштадт, и два курорта союзного значения — Зеленоградск и Светлогорск, которые хоть и не Юрмала и не Паланга, но санаторий минобороны СССР был в обоих, у меня там оба покойных деда отдыхали, и калининградский и некалининградский. Принцип устройства всех городов был тот же — если не трогать оставшееся от немцев, то все очень даже ничего. Светлогорск всегда был статуснее Зеленоградска, и его даже немножко обустроили. Он стоит на высоком берегу моря, и в семидесятые там так деликатно встроили в обрыв, как много где в Европе, общественный лифт к морю. Раньше он был только для клиентов военного санатория, в девяностые сделали платным и для всех.

А в нулевые баланс нарушился, появился такой субъект русской жизни — девелоперы, за последние годы много всего построили и в Калининграде, и в области, все, как положено, крайне уродское и азиатское, но какой-то символической фигни до сих пор, по-моему, не было, ну или сейчас кажется, что ее не было, потому что появился прямо символ — вот тот советский лифт, встроенный в обрыв, сейчас собираются расширять до огромного здания «апарт-отеля» (так в Калининграде принято на стадии строительства называть жилые дома в спорных местах). В этот маленький и, в общем, не тронутый советской властью Светлогорск сейчас впендюрят что-то типа беременного дома с Первой Брестской. См. фото. Краеведы ругаются, девелоперы отвечают, что посмотрите на Майами, там таких домов много, и ничего.

И здесь по логике я должен сказать что-нибудь грустное, но это странное чувство, когда понимаешь, что грустить уже не о чем, потому что поздно. Как правильно написал кто-то из калининградцев у меня в ленте, лучший курорт Калининградской области называется Сопот, и «они» туда не доберутся никогда.

«Писать текст оказалось проще, чем потом его продать»

12523908_10204068150103008_1815982426381187640_n

«Кашин» продолжает серию ежегодных бесед с главными редакторами новых модных СМИ, которые изменят ваше представление обо всем на свете. В предыдущем выпуске мы беседовали с Тополем Парагваевым, которого тогда мало кто знал, а теперь наш друг Павел Никулин рассказывает о своем журнале moloko plus.

Между прочим: Никулин собирает пожертвования на журнал и ему осталось найти 7 тысяч и 200 рублей.

Первый номер moloko plus будет посвящен терроризму. Он уже в работе.

Подробнее про задумку читайте по ссылке.

А вот реквизиты:

фио: Никулин Павел Павлович

счет в альфа-банке: 40817810106190023558

карта в альфа-банке: 5486 7320 0597 2401

карта в сбербанке: 5469 3800 7814 1016

qiwi: +79998157845

яндекс.деньги: 410011435184711

paypal: mrzff@ya.ru

bitcoin: 1D457K2SSTZxKnSEv5HUCWYuVeWknUq3qX

КАШИН: Журнал такого рода, когда авторы сами собирают деньги и не ждут корпоративного успеха (рекламы, продаж и прочего) — это шаг вперед или назад, то есть чего больше в вашем молоке — Убера или самиздата?

НИКУЛИН: Я не размышлял о том, какую роль журнал будет для СМИ играть, мне просто в какой-то момент стало очевидно, что писать о том, что мне и моим друзьям и коллегами интересно можно очень ограниченно, если речь идет о каких-то денежных историях, поэтому я и затеял этот эксперимент. То, что найдется свой читатель, у меня нет сомнений, и я и другие ребята себя хорошо зарекомендовали как талантливые и думающие авторы. Очень хотелось бы, чтобы это была журналистика без посредника в лице гигантской корпорации, которая бы диктовала формат и условия.

КАШИН: Ну то есть это такой шаг в маргинальность, квартирный концерт, подпольная выставка? Что будет у вас критерием успеха? Как вы поймете, что журнал не провалился?

НИКУЛИН: Да, это шаг в маргинальность, но надеюсь, что эта маргинальность станет притягательной и модной со временем. А если так будет, то журнал убьет либо мейнстрим, либо Роскомнадзор. Кстати, всякие цензурные истории для нас будут тоже своего рода историей успеха. А вообще, я думаю, что окончательно перестану думать об успешности журнала, когда увижу его в руках на улице у кого-то или не смогу его получить в районной библиотеке, потому что он будет у кого-то на руках в этот момент.

Мне уже несколько приятных мне людей сказали, что с удовольствием прочтут первый номер, хотя мы пока до конца даже с контентом не определились. Если им понравится — я буду очень рад

КАШИН: Вот что касается контента. Вы уверены, что этих жестких тем не хватает сейчас в российских медиа? Между НТВ и Медиазоной, в общем, огромное пространство, в котором много чего говорится и пишется. Почему вы не боитесь быть лишними в этом пространстве?

НИКУЛИН: Во-первых, мы предлагаем некоторый пакет информации по конкретной теме. Во-вторых, журнал будет еще и неким артефактом. Все-таки работа ведется на то, чтобы это воспринималось не как сайт, на который кликнул и забыл текст в бесконечных владках или сохранил в «покет» и забыл прочесть, а журнал, который будет хотеться перечитывать. То есть это будут действительно очень хорошие тексты на русском языке. «Медиазона» не напишет, например, про греческих или тамильских террористов, это никак не их повестка. А НТВ делает какой-то ну совсем неудобоваримый шлак. Был сайт, который не брезговал тематикой, это «Русская планета», но там с репортажем о наркоманах, которые колят глазные капли в пах, соседствовали с текстами про Путина и Навального. А истории про бойню в изральском аэропорту Лод с историями про прокурорские проверки НКО. Это совершенно другое восприятие.

Хочется делать тематические выпуски: вот тут наркозависимые, тут — террористы, тут — неонацисты, а вот этот номер посвящен левым радикалам и так далее.

Понятно, что об этом пишут многие интернет-СМИ, но мне не всегда нравится то, как это сделано. И не нравится, что для того, чтобы прочесть про неонаци, например, приходится скакать с одного сайта на другой. Вот на Эсквайре — текст про БОРН, на Слоне — про НСО, на Газете.ру про Рыно. Неудобно и занимает кучу времени

КАШИН: Но эти тексты в Эсквайре и в Слоне пишет какой-то круг, скажем так, уважаемых журналистов. Вы считаете себя частью этого круга или вне его? Вы хужеих или лучше?

НИКУЛИН: Я считаю себя не хуже этих ребят, кроме того со мной уже согласились работать Юля Лизер, Саша Литой, Дима Окрест, Дима Пашинский, а они очень хорошие авторы, которые очень круто разбираются во всяких маргинальных и контркультурных темах. Тут я уверен и в них на все сто. Но признаю, что если бы не было публикаций в мейстримовых медиа о насилии, наркотиках и прочих неприятных для широкой публики вещах, у меня бы в свое время не проснулось бы такого интереса.

Я вот даже текст про БОРН кинул в группу журнала в ВК — вот, смотрите, мы бы обязательно бы что-то такое опубликовали, если бы появились раньше.

КАШИН: Знак равенства между персонально вами и журналом ставить корректно? Журнал — это Павел Никулин? Или «Никулин и нечто»?

НИКУЛИН: Ну я собираю я деньги на свои счета, идея была целиком моя, но без поддержки друзей, фолловеров в социальных сетях, ребят, которые бы согласились со мной работать и просто тех, кто сказал: «Хочу, чтобы у тебя получилось» было бы сложновато. Вот меня например Костя Сперанский из группы «Макулатура» похвалил за название «Молоко+» мне это очень важно. Так что мне не нравится словосочетания «Журнал Паши Никулина». А вот фраза: «Журнал Молоко+ придумал Никулин» интересней. То есть журнал я как-то в голове уже на первое место ставлю. Я даже поймал себя на том, что когда объясняю кому-то свои мысли по поводу журнала говорю: мы решили то-то, мы придумали то-то. Будто бы я вместе с журналом что-то придумал. Так что второе. Так выходит.

КАШИН: Бывает так — что-то готовишь, не спишь ночами, а когда продукт уже вот он, вышел, всем наплевать, никто не замечает. Вот такой вариант рассматриваете? Как будете себя вести, если он случится?

НИКУЛИН: Я думаю, что мы с журналом настолько всех заебем его рекламой, что люди захотят из любопытства его получить. Если не понравится никому и все буду ругаться, ну что ж — это тоже был опыт, если понравится — замутим второй номер. И так далее.

КАШИН: И зарабатывать на нем тоже собираетесь?

НИКУЛИН: «Зарабатывать» в смысле накопления капитала — точно нет. если удастся продать первый номер, то цена будет такая, чтобы хватило денег на второй и так далее. Я не планирую делать это бизнесом. Люди скидывались мне на то, чтобы я реализовал мечту, а не на то, чтобы я продал тираж (если он будет успешным) за сто тыщ пятьсот миллионов и уехал жрать фалафель в Берлин.

КАШИН: А вот корректно ли говорить, что степень успеха зависит и от внешних факторов, то есть буквально — если Роскомнадзор заинтересуется, то будет клево? Нет ли желания намеренно спровоцировать какой-нибудь скандал или конфликт? Понятно, что ответите нет, но хочу, чтобы это было сказано вслух.

НИКУЛИН: Нет, я вообще не хочу внимания Роскомнадзора, я просто трезво осознаю, что проблемы, которые устраивают эти люди, подогревают интерес к любому СМИ.

КАШИН: Если я назову ваш журнал оппозиционным, вы, конечно, разозлитесь и скажете, что нет?

НИКУЛИН: ну почему. он явно идет против мейнстрима и повестки, поэтому конечно оппозиционный.

КАШИН: Это я как раз и хотел услышать. Мне нравится опыт «духовной оппозиции» девяностых — так тогда называл себя Проханов. Они много лет создавали свою этику и эстетику и в итоге безо всякого прихода к власти стали мейнстримом. Как вам такая перспектива для вашего м+?

НИКУЛИН: Ну в идеале да, только мы с ребятами, конечно, не Прохановы. Молиться на баллистические ракеты не будем. И я правда уже говорил, что боюсь, что мейнстрим убьет журнал. А если помечтать, то вообще было бы интересно видеть какую-то субкультуру, сформированную журналом, но специально на это работать глупо. либо произойдет, либо нет

КАШИН: Внешний вид журнала — его можно словами описать, уже есть его образ? Это же не только тексты.

НИКУЛИН: Ну есть идея, что вся обложка будет состоять из фраз, фамилий и слов. Количество страниц и рубрикацию пока назвать сложно, все зависит от стоимости на бумагу и печать. я допускаю, что мы может сделать все тексты, а печатать вдруг станет дорого, или наоборот, все подешевеет, бабло хлынет рекой и мы будет еще искать авторов. Вот для удобства мы решили, что это 20 страниц. Но это просто для того, чтобы было можно по мере поступления денег заказывать тексты, заниматься редактурой, искать фото или делать иллюстрации. Это совершенно не ясно. Опыта в технических делах у меня мало, тут приходится двигаться на ощупь.

А какой-то макет вроде бы к январю появится и я сразу его опубликую. Это вообще довольно увлекательный процесс — наблюдать со стороны как рождается новое издание

КАШИН: Я главное не спросил. Расскажите о журнале и о его идее!

НИКУЛИН: Журнал называется «Молоко +» (или moloko plus) я пока не очень уверен в брендинге. Идея в том, чтобы делать тематические номера по разным маргинальным темам, на которые обычно не пишут СМИ в сети, а если пишут, то пишут мало, а еще меньше хорошо. Если брать мои последние тексты на фрилансе, то я занимался темой насилия довольно плотно и этот год и все предыдущие. И с концом «Русской планеты» (а для меня это был март 2014 года) я столкнулся с такой проблемой: писать текст оказалось куда проще, чем его потом продать. Кто-то не брал текст из-за темы, кто-то из-за формата, кто-то опасался наездов юристов. Тогда я понял, что надо что-то делать. Но идею с сайтом я отбросил, потому что сайт — это что-то бесконечное, что может тебя поглотить. Журнал же — это что-то конечное. У каждого номера есть границы. После того, как моя подруга Ксюша сделала безумно красивый зин про миграцию, я понял, что надо делать именно журнал.

КАШИН: Молоко — это напиток из заводного апельсина?

НИКУЛИН: Да. Тот самый выдуманный напиток, который Алекс и его друзья пили для того, чтобы приготовиться к ультранасилию. В это плане нейминг считаю очень удачным. Потому что журнал как раз очень хорошо готовит человека к ультранасилию, которое нас окружает. А идея так назвать журнал родилась благодаря ребятам с сайта «Молоко». Я с ними много общаюсь в последнее время. Они уже предложили выкладывать номера на сайте.

Найди панду

1918495_1287576307924064_1846061131465102312_n-1

Семен Горбунков нарисовал эту картину (там действительно есть одна панда, и ее можно найти), и чтобы было что ею проиллюстрировать, мне пришлось устроить сессию вопросов и ответов для наших постоянных читателей. Вопросы были в твиттере и фейсбуке (я выбрал не все, некоторые типа «Доколе?» отсеял), ответы — вот.

ВОПРОС: Вот Черномырдин говорил, какую партию ни строим, все время КПСС получается. Но КПСС, это ведь вариант не вполне безнадежный, в КПСС встречались иногда вменяемые люди, и сам же Черномырдин в их числе.

А вот почему какой общественный совет ни создаём, все время выходит пархомбюро неизбежное, амбиции, компетенции и перспективы которого понятны заранее, причём настолько, что лучше даже не начинать?

И что нужно сделать чтобы получилось хоть что-нибудь другое? Или это с нами навсегда? Олег Владимирович?

Это с нами навсегда, надо научиться это эксплуатировать и использовать в своих интересах. Вот я недаром поклонник Каца — он, я считаю, русский человек, каким он явится в своем развитии лет через двести.

ВОПРОС: Олег, в чем смысл жизни? Хоть персональный, хоть общий. Можно про оба)

Нам, конечно, не хватает такого деревянного национально-освободительного поэта, какие есть у всех народов типа нашего (то есть несчастных, пострадавших и поздно начавших), самое близкое — Некрасов, но он слишком элитный, а нужен кто-то совсем прямой как рельса.

Это я так расшаркиваюсь перед тем как процитировать то ли Янку Купалу, то ли Якуба Коласа, короче, группу Ляпис-Трубецкой — не быць скотам это и есть смысл жизни. Говна не есть и все такое, это важно.

ВОПРОС: Какая у тебя экономическая идеология?

Вот вообще не верю в счастливое либертарианское Сомали, то есть в Сомали как раз верю, но считаю, что Россия имеет право на лучшее, а одна рука рынка лучшего не даст. То есть абстрактно-то да, государства должен быть минимум, экономических свобод максимум, открытость и все такое, но если это примерять на Россию — да тоже ведь вопрос, на какую. Вообще думаю, что этот вопрос будет актуален только после какой-то катастрофы, поэтому даже о приватизации госкомпаний говорить нечего — мы не представляем, что от них останется после крушения путинщины.

Из оригинальных идей у меня есть амнистия для бывших участников вооруженных формирований типа МВД или ФСБ в обмен на обязательство каждого амнистируемого стать фермером. Вообще нужны какие-то радикальные меры стимулирования малого бизнеса, наподобие зеленого коридора — упразднение всех контролирующих учреждений типа Роспотребнадзора, и сам факт создания предприятия считать обязательством, что у него все в порядке с санитарными или пожарными делами. В любом случае к минимуму государства и максимуму экономических свобод придется пройти через какой-то переходный период, в котором у государства должна быть такая самопожертвующая роль, если от него, повторю, что-то вообще останется.

ВОПРОС: Назови три главных, по-твоему, политических противоречия между русскими, то есть не между «режимом» и «народом», а между «простыми людьми»?

Отношение к государству — я понимаю, что это не только результат пропаганды, у нас действительно традиционно много людей верит в какие-то государственные интересы, которые выше их частных интересов. Это плохо, это мне не нравится, вот с такими простыми людьми у меня противоречие.

Второе противоречие — его принято называть конфликтом русских и советских, причем в это укладывается не только конфликт с теми, у кого Сталин хороший, но и с теми, у кого украинцы братский народ, и с теми, у кого дедушка был старый большевик (советская номенклатурная интеллигенция такой же ад, что и военные пенсионеры со своими масонами).

Третье противоречие — условно классовое, то есть в деятельность государства, часто преступную, втянуто слишком много простых людей, это большая проблема.

ВОПРОС: Олег, вот такой вопрос. не было у вас идеи купить небольшой немецкий домик в райцентре калининградской области и восстановить его в традиционном немецком виде. Чтобы было как до войны? Аутентично?

Один мой знакомый сенатор что-то такое сделал, у него получился действительно отличный отель посреди убитого моногорода с гопниками, ментами, пятиэтажками и дырявым асфальтом. Я не верю в оазисы посреди марсианского пейзажа, поэтому «как до войны» в нынешних исторических условиях невозможно.

ВОПРОС: Олег Владимирович, как вы считаете сейчас время когда каждый приличный человек должен уйти в дворники или заграницу? И когда наступит время выходить из дворников или заграницы?

Не знаю, нарочно ли вы цитируете мой эфир на Дожде от 6 мая 2013 года, но я там дословно это и говорил про дворников и про заграницу. Когда придет время возвращаться — опыт восточной Европы свидетельствует, что люди как-то сразу понимают, что пора, и возвращаются. У нас после 91 года этого не было, вероятно, потому, что 70 лет это слишком долго, но если ельцинско-путинское государство просуществует меньше полувека, то мы еще увидим новую национальную элиту, которая сейчас отсиживается черт знает где.

ВОПРОС: Олег, ожидая аналогов приморских партизан, расскажи, какими ты видишь эти группы? Кто они? Из кого состоят? С какой идеей возьмутся за оружие, булыжники и проч?

Да с какой угодно; вот я продолжаю настаивать, что на востоке Украины и без учета российского участия были люди и группы с собственной субъектностью, и мы этих людей видели — наши Дремовы и наши Моторолы пока работают охранниками в супермаркетах, но представить их в какой-то более органичной роли все-таки не очень сложно.

ВОПРОС: Если про ваши с Просвирниным отношения всё понятно, то какое в целом отношение к СиПу?

Ну в учебниках истории журналистики про него в любом случае будет большая глава. Про многих наших друзей не будет, а про Спутник и погром — обязательно.

ВОПРОС: Опишите, идеальный на ваш взгляд, сценарий смены нынешнего политического режима в РФ, с учетом всех существующих на данный момент условий.

Идеальный сценарий мы видели в 1985-91 году, когда диктатор вдруг решает ликвидировать диктатуру, и, в общем, жертвует собой ради народа. Такой шанс, однако, выпадает одной стране, я думаю, раз в десять тысяч лет, поэтому ничего подобного мы не увидим.

ВОПРОС: Олег, расскажите про деньги, те как живется писателю, некремлевскому журналисту, вообще как на жизнь зарабатывать и не вляпаться в гос СМИ ?

Вы задаете этот вопрос во время очередного падения рубля, и чем ниже он падает, тем все печальнее. Но могу сказать, что год назад, когда евро было по сорок или сколько там рублей, было очень неплохо — с четырьмя колонками в неделю для трех изданий я чувствовал себя гораздо комфортнее, чем во времена любого фултайма в конкретном издании. Сейчас тяжеловато, но тоже ничего.

ВОПРОС: Олежа, очень важно. Как ты считаешь, нужно ли в условную Россию будущего ввести право регионов на выход из ее состава? После референдума, например. Просто смотри, Путин уйдет, а с Чечней что делать, Кадыров явно независимости захочет? Снова война? Тогда не о каких реформах и речь не пойдет. А так проведут референдум, ООН признает — с миром разойдемся, и забудем этот имперский ужас навсегда. Так же всегда бывает, после падения автократий, у нас и в 17ом и в 91 так было. Что важнее, территориальная целостность, или уровень жизни?

В Кадырова без Путина я не верю вообще, нет ничего, что указывало бы на какую-то способность Кадырова существовать самостоятельно без поддержки Путина. Что касается территориальной целостности вообще, то она уж точно не ценность — я это много раз говорил об Украине, но раньше этого я начал говорить это о России. Нужна ли норма о выходе — вопрос непринципиальный, мне вообще кажется, что в какой-то момент Россию придется собирать заново по типу горбачевского новоогаревского процесса, и участвовать захотят не все.

ВОПРОС: Почему (на самом деле) надолго задержали выход вашей книги, и (только честно) когда она выйдет? Кто виноват?

Виноват, скорее всего, я, который не смог увлечь миллионы читателей «Горби дримом» и «Кубиком Рубика», и, следовательно, не завоевал права разговаривать с издательствами с позиции коммерчески успешного автора. А так-то книга есть, книга выйдет, я надеюсь, скоро, если среди читающих этот ответ есть люди, которые хотят прочитать ее прямо сейчас, то я им готов помочь совершенно бесплатно.

ВОПРОС: что произойдет раньше: кончатся деньги, начнется конкретная война или возникнет чучхе?

Я исхожу из того, что в России в результате военного переворота уже установилась диктатура 22 года назад, и что происходит в ее рамках, представляется мне несущественным.

ВОПРОС: Почему нашим людям так легко писать доносы? И при Сталине это было и сейчас началось.

Почему люди в блокадном Ленинграде ели кошек и друг друга? Потому что они были поставлены в адские исторические условия. Я думаю, любой народ, окажись он в положении наших людей семьдесят лет назад или сейчас, вел бы себя не лучше нас.

ВОПРОС: За что вы любите русских и за что вы не любите русских?

Любить своих естественно, я сам русский, и русские мне свои. Так же естественно относиться к своим с повышенной требовательностью — со стороны это может казаться проявлением нелюбви, но нет, это тоже любовь.

ВОПРОС: Что учить после санскрита?

Военное дело настоящим образом.

ВОПРОС: Олег, как-то ты сказал, что не любишь Украину. А Россию ? (как государства)

Я как раз постоянно говорил, что именно не любя российское государство я не вижу оснований как-то иначе относиться к Украине, которая как минимум так же несовершенна, как Россия. Если есть потребность искать идеал в каком-то другом государстве, то Украины не будет и в первой сотне. Из постсоветских государств самым совершенным я считаю Эстонию, но вообще ведь много хороших государств — от Швейцарии до США. Давайте относиться к ним, а не к Украине, как к тому образцу, на который должна ориентироваться Россия.

ВОПРОС: А какие у тебя детские воспоминания о Новом годе? А самый запомнившийся Новый год какой?

Новый 1992 год, встречал с отцом на его пароходе, с которого только что сняли советский (повесили литовский) флаг и свинтили с трубы стальной серп и молот — отец водил меня в кладовку, где этот серп и молот хранился в ожидании отправки на металлолом. На ужин была советская свиная поджарка с картофельным пюре, но это уже было не в СССР, и это вызывало сильнейшие эмоции.

ВОПРОС: Что будет с РФ в ближайшие 10-20 лет? Наиболее вероятные пути развития.

Никто не знает. А чего я больше всего боюсь — смены власти как в мэрии Москвы в 2010 году, то есть появится стилистически другой преемник, у него найдется много поклонников среди приличных людей, ну и еще лет двадцать в той де Российской Федерации, которая у нас сейчас.

ВОПРОС: Хуизмистерпутин, для вас? — абстрагируясь, по возможности, от личного трагического опыта…

Прежде всего преемник Ельцина и фигура глубоко вторичная по отношению к Ельцину даже сейчас, когда всем кажется, что режим перешел в какое-то новое качество.

ВОПРОС: У вас есть швейцарское гражданство?
Какое отчество у вашей жены?

Нет, ни у кого в моей семье нет другого гражданства, кроме российского. Жена — Владимировна.

ВОПРОС: Почему так не любите украинцев? считаете их тупыми или что-то другое?

По сравнению с РСФСР УССР в Советском Союзе находилась в несопоставимо более привилегированных условиях. Когда у людей из УССР откуда-то возникает самоощущение как минимум поляков, это немного раздражает человека из РСФСР.

В той или иной форме так же я отношусь ко всем титульным нациям союзных республик, кроме литовцев, латышей и эстонцев, которые единственные имеют моральное право на что-то жаловаться всерьез.

ВОПРОС: Когда Летову памятник установят, по ощущениям?

Мне тут уже написали, что памятник обидел бы его самого, но я бы как раз поставил и ему, и Башлачеву и еще много кому — писателям, художникам, композиторам, ученым. Вообще это кажется сейчас неподъемной задачей, чтобы вместо Лениных везде стояли правильные памятники. Это стоит, наверное, триллион, но это очень нужно — как раз сегодня писал в фейсбуке, что топонимика (и, добавлю сейчас, памятники) — это не просто что-то утилитарное, а именно ценностная декларация — кто мы такие, чего хотим, зачем собрались на этой земле. Сейчас Россия живет без такой декларации, от этого половина ее бед. Путина ведь даже не упрекнешь в отходе от каких-то ценностей, потому что ценностей тупо нет, а стояли бы на площадях памятники Егору, можно было бы говорить — Путин, ты предал память Егора!

ВОПРОС: Каким будет первый указ президента Олега Кашина?

Ликвидация и разоружение всех силовых структур кроме армии, создание взамен демилитаризованных и по возможности децентрализованных служб, гражданский контроль над военным министерством.

ВОПРОС: Навальный – Путин 2.0? Поддерживать Навального – вождизм?

Никакого вождизма, там вообще сейчас коалиция и, кстати, если вы ее поддерживаете, то вы скорее поддерживаете Касьянова, который чем угодно может быть плох, но точно не вождистскими качествами.

ВОПРОС: Олег , как по твоему Александр Стальевич Волошин может снова стать публичным политиком ?

Это не имеет никакого значения, пока существует и функционирует созданная им так называемая администрация президента — никому не подконтрольная структура, подменяющая парламент, правительство и суд.

ВОПРОС: А я прям сюда вопрос. Ты горд за свою страну в 2015 году? Именно в 2015, подчеркиваю.

Страна у нас клевая, у нас государства нет. А страной горд всегда, люблю ее.

ВОПРОС: мой вопрос: я заметил, что вы не ретвитите/цитируете шутки про Гиркина и про все связанное с религией — какие-то установки по этому?

Установки, да.

ВОПРОС: и 2й вопрос, лично-философский: одиночество когда-нибудь кончается, или не стоит даже надеяться?

Спасибо за возможность придать лицу мудрое выражение и сказать, что не переживайте, в жизни заканчивается вообще все.

ВОПРОС: Как Вы думайте мы бесполезны? (в данный момент слушаю «я бесполезен» Летова)

Абсолютно бесполезны, да, какой восторг.

ВОПРОС: Есть ли надежда на появление русской национальной интеллигенции и национальной оппозиции, Олег Владимирович? И если да, то КОГДА??

Возможно, как раз на обломках, когда антинациональная интеллигенция и антинациональная оппозиция перестанут существовать вместе с антинациональным государством, и кроме нас некому будет созидать нашу Россию. То есть скоро.

Журналист года — Павел Каныгин

Портрет: Семен Горбунков, специально для "Кашина"
Портрет: Семен Горбунков, специально для «Кашина»

Итоги голосования по журналисту года давно подведены, новый год вот-вот наступит, а я так и не написал свое эссе о победителе (у нас такие правила, что о журналисте года я пишу специальное эссе).

Почему не написал — да понятно. О Каныгине писать неинтересно. Интересно писать, когда есть интрига и конфликт, а тут ничего такого нет, Каныгин хороший, и для нашего эссе это скорее минус.

Второй минус состоит в том, что Каныгин — бесспорный журналист года, то есть нет такого, что ты скажешь «Каныгин», а тебе тысяча голосов в ответ — да какой Каныгин, что ты несешь. В этом году кого ни спросишь, все говорят, что он журналист года. Вон «Медуза» тоже Каныгина назвала журналистом года безо всякого голосования. Наше голосование в отличие от прошлогоднего прошло тихо и без скандалов, не было напряженной борьбы, и с какого-то момента стало ясно, что лидерство Каныгина никто не оспаривает.

Стоит, кстати, вспомнить, что в прошлом году именно Каныгин был тем журналистом, которого мы, составляя лонг-лист, случайно забыли в него включить. Если в следующем году журналистом года станет кто-то из забытых нами в этом, можно будет говорить о тенденции и о том, что это такая примета — кого мы забыли, тот и победил.

Но вообще есть ощущение, что забыв Каныгина в прошлом году, мы теперь суммировали его заслуги за эти два года — это несложно, потому что Каныгин-2014 и Каныгин-2015 — это один и тот же Каныгин, донбасский военный корреспондент «Новой газеты».

Когда я стану президентом России, я в числе первых своих указов ликвидирую федеральное государственное учреждение «Редакция ‘Российской газеты’», а все ее имущество и инфраструктуру передам безо всяких условий «Новой» — вот именно этой, с Муратовым, со странными сливами про сбитый самолет, со сложной репутацией и всем прочим. Наверное, я посвящу этому своему решению специальное обращение к нации, в котором скажу, что еще три-четыре года назад мне бы и в голову не пришла такая идея, а теперь она мне кажется бесспорной и очевидной. Национальная бумажная газета — важнейший общественный институт, а кроме «Новой» таких институтов у России не осталось.

Я прекрасно помню «Новую» в девяностые, отколовшуюся от «Комсомольской правды» бестолковую интеллигентскую, одну из многих, газету с какими-то рейтингами скандалов, многостраничной политологией какого-то (не знаю, кто это) Владимира Лепехина и приложением «Латинский квартал» под редакцией известного многим в нулевые по ЖЖ и газете «Реакция» «Степы» Степанова. Я помню, как после выборов 96 года с «Новой» что-то произошло, она стала еще более интеллигентской, но менее бестолковой — с колонками Минкина, литературными мемуарами Станислава Рассадина и музыкальной рубрикой Олега Пшеничного. Тогда она становилась партийной газетой — Муратов вступил в «Яблоко», это, как тогда казалось, влияло на всю интонацию газеты, а переломным эпизодом была вторая чеченская война — «Новая» оказалась единственной из газет девяностых, которая ко второй войне отнеслась точно так же, как к первой, но, в отличие от девяносто четвертого года, в девяносто девятом такое отношение к войне казалось, скажем так, неоправданным — да прямо скажем, общество не возражало, чтобы всю Чечню разбомбить к чертовой матери, и антивоенная позиция «Новой» ставила ее в какой-то вполне одиозный по тем временам ряд где-то между Сергеем Ковалевым и сайтом «Кавказ-центр», который в России тогда еще не блокировали.

Понятно, что никаким «Кавказ-центром» она на самом деле не была, она просто оставалась такой же интеллигентской газетой, как раньше, просто время пришло новое, пелевинское, и такая пресса такому времени не подходила. Я помню, как это отношение к «Новой» постепенно-постепенно расползалось по московским редакциям начала нулевых — ну да, вот такие они блаженные, но ведь безобидные, то есть над ними можно посмеиваться, но лучше просто не замечать — вот, наверное, буквально так же, как в девяностые принято было не замечать «Правду», «Завтра» и «Советскую Россию» — пишут там чего-то, читают их какие-то отморозки, не наше дело.

О покупке «Новой» Лебедевым я спрашивал и Муратова, и самого Лебедева, они отвечали что-то расплывчатое, но я им скорее не верю, а думаю, что это был именно такой политический жест, инициированный кем-то в Кремле, может, и самим Путиным, и целью этого жеста было — на их языке «сохранить», а на самом деле законсервировать эту газету, ставшую к середине нулевых понятным символом, символом для кого-то демшизы, а для кого-то (в том числе на Западе) свободы слова. У них убивали журналистов, именами убитых они называли отделы, со стороны это выглядело и пронзительно, и пошло, но вот да, такая газета-мемориал, памятник самой себе. То свое нашумевшее интервью, когда он сказал про «никому не лизали», Медведев давал именно газете-мемориалу, учреждению, стоявшему где-то в стороне от того мира, в котором жили «Коммерсантъ», «Ведомости» и «Комсомольская правда». Это был, кажется, 2009 год.

И вот я, честно сказать, не отследил, в какой именно момент оказалось, что в мемориале жизни больше, чем в обыкновенных газетах. Возможно, как и в большинстве таких случаев, никакой конкретной точки перехода не было (но если ее прямо надо найти, то пускай ею будет приход в «Новую» Быкова — он, поэт, такие вещи чувствует очень тонко, и в 2003 году ему, конечно, не пришло бы в голову становиться обозревателем «Новой»), просто та жизнь, которую мы считали реальной, тихо скатывалась в сраное говно, и интеллигентское существование «Новой» вне этой жизни в какой-то момент стало ее исключительным преимуществом. Донецкую войну «Новая» встретила уже именно в этом состоянии — бывший мемориал, в который вернулась жизнь.

Каныгин был там давно, я помню, как он еще в ЖЖ троллил Кононенко, зачем-то заявляя, что его фамилия не Каныгин, а Конаген (имелось в виду, что он ненавидит все русское), но именами первого ряда в довоенной «Новой» были все же другие люди — та же Елена Костюченко, или Елена Милашина, Каныгин шел после них. Всерьез состоялся он именно на этой войне, и вот важно понять, как именно он состоялся.

Я это где-то уже писал и как раз применительно к Донбассу, но повторю — в свое время я пережил череду удивительных открытий, когда оказывалось, что среди знакомых журналистов за сорок буквально каждый в 94 году несколько раз бывал в начинавшей воевать Чечне — брал интервью у Дудаева, попадал под обстрелы на площади Минутка, видел пленных федералов и все такое прочее. То есть смотришь на человека — божий одуванчик, пишет о каких-то сугубо мирных вещах и вообще крайне тих и чужд любых острых тем. А потом говорит — помню первую бомбежку Грозного. Как, откуда? Только после Донбасса я смог это понять — просто до какого-то момента Грозный до войны и в первые недели войны воспринимался именно как обычное место журналистской работы. У тебя командировка — не на войну, а просто в нестабильный регион, типа как Татарстан, только с горами, — ты летишь туда на два дня, берешь интервью у Дудаева, возвращаешься и как ни в чем не бывало идешь на пресс-конференцию Жириновского. И только через месяц, после новогоднего штурма, ты понимаешь, куда ездил, и больше ни сам не захочешь, ни редактор тебя не пошлет, и через два месяца от вашего большого пула, встретившего войну в «бывшем здании рескома», останется буквально три с половиной человека — Политковская, Масюк, Бабицкий и еще Невзоров, который отдельно от первых троих ездит на специальном танке, потому что депутат.

В предвоенном Донецке тоже были все, а когда стало ясно, что происходит, осталось тоже какое-то совсем малое количество журналистов. Двадцать лет назад я это не застал, а тут прямо самое интересное было угадывать, кто из твоих совершенно мирных знакомых превратится в военкора, а кто нет. Из моих открытий выделю Илью Васюнина, Илью Барабанова и как раз Каныгина — они не были военными журналистами до 2014 года, они стали военными журналистами в 2014 году (а, скажем, Азар не стал, хотя можно было ожидать).

И вот тоже важный момент — все ведь взрослые люди, у всех есть своя картина мира, и уж ситуация типа «Россия напала на маленькую свободолюбивую страну» не Бог весть какая сложная, мы ведь все примерно одинаково воспитаны, и все заранее про себя знаем, кто имперец и агрессор, а кто Лариса Богораз с плакатом «За нашу и вашу свободу» — только новые географические названия вписывай и имена. И здесь, конечно, сразу же понятным образом распределились симпатии — Коц и Стешин за Новороссию, а, допустим, Аркадий Бабченко за Украину, все вполне ожидаемо, и среди москвичей, конечно, нашлись люди, которые и об СБУ говорят «наши», и о Бородае —«террорист», и, даже сами оказавшись в плену у каких-нибудь совсем людоедов из добровольческих батальонов, не держат на них зла и могут войти в их положение — люди же против агрессора воюют, поэтому правильно они мне мешок на голову надели, как же иначе.

В этой схеме военный корреспондент «Новой» — не менее понятный человек, чем корреспондент «Комсомолки». Ты по определению весь из этих ценностей состоишь, у тебя плакат «За нашу и вашу свободу» под рубашкой вытатуирован, сейчас ты вылезешь из окопа и напишешь что-нибудь о героических украинцах — я не готов приписывать себе такой взгляд на Каныгина, но знаю и понимаю людей, которые до сих пор на него именно такими глазами смотрят. А это неправильный взгляд, потому что «Новая» — она давно совсем не то, чем могла казаться пятнадцать лет назад, она не притворялась интеллигентской газетой, она реально была и остается ею, и она всегда будет на стороне тех, кого убивают, а на стороне тех, кто проводит «АТО», она не будет никогда.

И это было самое захватывающее именно в истории Каныгина, который был как компас, успокаивающийся после того, как его долго трясли в магнитном поле — от прошлогодних перебранок с Бородаем до нынешней, уже вошедшей в историю, эпопеи Александрова и Ерофеева, у которых, брошенных Россией и используемых Украиной, оказался только один настоящий защитник — собственно, Каныгин, одинаково честно ведущий себя и с запуганными их родителями в российском тылу, и с украинскими чекистами в Киеве, не желающий подыгрывать ни тем, ни другим.

Когда они все сфотографировались с Бородаем, я писал по этому поводу: «Российские военные журналисты – их и вообще немного, а если вычесть тех, кто на этой войне соучаствует в боевых действиях в роли как минимум информационных спонсоров пророссийской стороны, то, пожалуй, только и останется тот неполный десяток молодых людей, которые сфотографированы с Бородаем у бара «Редакция». Каныгин, Авдеев, Барабанов, Васюнин – эти герои. Рискуя собственными жизнями, они на протяжении последнего года делали правду о донецкой войне доступной нам, русскому обществу. Мы их, кстати, об этом не просили, мы бы не обиделись на них, если бы они перестали туда ездить, как перестали ездить в Донецк украинские журналисты (фотографию Каныгина с синяками они расшаривают в социальных сетях и пишут: теперь-то вы понимаете, почему мы туда не ездим?). В течение этого года не было ни одного случая, позволяющего упрекнуть этих людей в предвзятости, пропаганде и прочем, что портило бы репутацию журналиста. Героям позволено чуть больше, чем обычным людям. Если они считают допустимым сфотографироваться с Бородаем, осуждать их за это могут только другие герои, или даже нет, другие герои тоже не могут, только Бог».

Этот год сделал Павла Каныгина лидером той группы, которую может судить только Бог. Редакция «Кашина» рада, что именно этот человек стал журналистом 2015 года по версии наших читателей. Когда война придет в Москву, мы знаем, кто напишет о ней всю правду, и пусть в него не попадет ни одна пуля, пусть никто не возьмет его в плен и не причинит ему вреда, пусть он доживет до старости и напишет самые увлекательные мемуары.

Храни его Господь.

Смотрите также на «Кашине» — Выборы журналиста 2015 года

«Мы поцеловали литовскую землю, будто причастие приняли»

litovka

В издательстве АСТ (ну да, ну да, у Данишевского) выходит книга Елены Рачевой и Анны Артемьевой «58-я. Неизъятое» понятно о чем, книга отличная, много фотографий, а текст — монологи осужденных по 58 статье в модном жанре, за который теперь дают Нобелевские премии. Но это не тот случай, когда хочется шутить, там все действительно очень мощно, «Кашин» всем советует ее купить, а для публикации мы выбрали литовскую женщину, потому что прибалтийская тема нашей редакции кажется более наглядной, чем российская.

Как известно, Советский Союз по договоренности с Гитлером захватил три маленькие страны, выгнал одного президента (как раз литовского) и убил в тюрьме двух других, сотни тысяч местных людей вообще ни за что вывез в лагеря и, кому повезло чуть больше, в ссылку — ну и так далее. А у нас на эту тему принято говорить, что это было разумно, чтобы обеспечить обороноспособность накануне войны, и еще мы им построили заводы «Вэф» и «Раф» и обеспечили более человеческую, чем в России, жизнь на 50 лет, и это они должны быть нам благодарны.

Ну вот почитайте этот монолог и расскажите нам, кому и за что должна быть благодарна эта женщина. ИОАННА МУРЕЙКЕНЕ ее зовут.

BLOCK_001-113_222559_(320)

ИОАННА МУРЕЙКЕНЕ

Родилась в 1928 году в Каунасе.

Декабрь 1941-го — после начала первой советской оккупации отец Иоанны, госслужащий Казимирас Улинаускайтис, арестован и осужден на восемь лет лагерей. Заключение отбывал в Воркутлаге, затем в Таджикистане. Вернулся в Каунас в 1954 году.

6 октября 1944-го — старшеклассница Иоанна вместе с 13-ю другими жителями Каунаса арестована за связь с литовскими партизанами (Иоанна распространяла антисоветские листовки и передавала партизанам лекарства). Следствие шло в Каунасской тюрьме. Ночные допросы, побои, карцер.

Январь 1945-го — все 14 арестованных были приговорены к 10 годам лагерей.

Февраль 1945-го — этапирована в Сивомаскинский лагерь около Воркуты. Работала на железной дороге, сенокосе, на лесоповале.

1947-й — этапирована в Тайшетлаг.

Лето 1950-го — этапирована в Норильлаг. Работала на кирпичном заводе.

Июнь 1953-го — участвовала в Норильском восстании заключенных, при его подавлении была тяжело ранена и на год отправлена на лагерный штрафпункт.

1954-й — по указу «О порядке досрочного освобождения от наказания осужденных за преступления, совершенные в возрасте до 18 лет» дело Иоанны пересмотрено. 6 октября ее освободили.

Работала врачом-педиатром, в 2011 году издала книгу воспоминаний «Испытание судьбой». Живет в Вильнюсе.

«Мы поцеловали литовскую землю, будто причастие приняли»

Когда оккупация началась, мне было 13 лет. Рабочие люди встретили русских, можно сказать, хорошо. Солдаты приезжали, на полянке натягивали простыни, кино показывали. Пока киномеханик готовился, солдаты пели, танцевали. И мы с ними! Ничего мы, дети, не чувствовали. А начальство — министров, офицеров — уже арестовали…

В 1941 году забрали моего отца. Он не был ни богатым, ни бедным, просто служащим. Мама не работала, нас было пятеро детей. Не знаю, зачем его забрали. Совсем не было за что.

Это было зимой. Каталася я на санках, пришла домой, вижу — мама сидит, как остолбеневшая. Дети плачут и все разбросано: книги, вещи… Сестричка говорит: арестовали отца. Я как стояла у дверей одетая — села на корточки и сидела. И мама сидела. Потом встала и начала складывать вещи. Сварила суп, поставила нам тарелки — и только тогда мы все к ней припали и начали плакать.

***
Скоро война, пришли немцы, выпустили списки вывезенных в тюрьмы. Отца там не было, и мы решили, что он неживой.

Скоро стали откапывать ямы, куда сваливали расстрелянных, и мы с мамой ходили к тем ямам папу искать. Евреи — их немцы заставляли — вынимали тела из ям, люди, кто видели своего, сразу на тело падали, плакали…

Ходить одна мама боялась, всегда брала меня. Мне ночами снились кошмары, лица из ям… Известью засыпанные, неузнаваемые… Я ходила с лоскутком от папиного костюма, думала: может, хоть по костюму папу найдем? Но так и не нашли.

Пока немцы были, мы так ждали отца! Каждый вечер приготовим ужин — и в духовку кладем, чтоб теплый был: может, придет? Потом появились новые списки, и мы узнали, что отца вывезли в Коми, строить дорогу Печора — Воркута.

«Такая молодая! Ну зачем ты полезла?!»

Перед второй советской оккупацией (1944 год. — Авт.) многие наши уехали за границу. Маму тоже уговаривали, но она сказала: «А если вернется отец? Как он нас найдет?» И мы остались.

Когда пришли русские, я была гимназистка, мне было 15 лет. Я никому отомстить не хотела, ни сейчас, ни теперь. Но понимала, что надо что-то делать, помогать. Мы же видели, как убивали наших людей, как клали тела на площадях… Очень многие ушли в лес, сразу начали создаваться подпольные организации. И я в такую организацию вступила.

Что мы делали? Больше всего разносили листовки, которые печатали в лесу. Я приезжала в деревню, брала листовки, раздавала их в школах, бросала в почтовые ящики. У меня был знакомый врач Маяускас, я приходила в больницу, брала у него марлю, йод… Дальше шла, например, в кино. Рядом подсаживались люди из деревни, забирали — и везли партизанам. Так-то это было опасно, но на девчонок никто не подумает. У нас в портфеле внизу лежали лекарства, а сверху учебники. А потом врача арестовали.

Тогда бывали облавы. Например, базар окружают и у всех проверяют документы. Так попал один наш парень. Когда он доставал документы, у него выпала из кармана листовка. Его арестовали, он признался, что листовку ему дал врач. Врача забрали, очень били, он выдал нас.

Родители — и моя мама, и подруг — так плакали, просили: уезжайте куда-нибудь, вас всех возьмут. Но я подумала: если меня не найдут, всю семью вышлют в Сибирь. Что будет — то будет, но я останусь дома.

***

В 6 утра постучалися в дверь. Зашли двое в черных плащах, сказали собираться. Мама, конечно, в плач, пытается что-то дать мне с собой. Они говорят: ничего не надо, пусть возьмет учебники, мы только поговорим, и она пойдет в школу. Привезли в контрразведку, посадили в погреб, одну. Внутри — ничего, только стены и цементный пол. И высоко где-то окошко. Села на корточки, сижу и слышу, что кто-то воет. Я пошла вдоль стеночки, нашла щелочку маленькую. Смотрю: врач. Такой избитый, не узнать! Сидит на корточках, раскачивается взад-вперед и воет. Видно, очень его били…

Допросы шли только по ночам. Сначала Поляков был следователь, он по-хорошему говорил: «Расскажи все. Если расскажешь — отпустим тебя, нет — поедешь в Сибирь, не вернешься». И все твердил: «Такая молодая! Ну зачем ты полезла?!»

Потом пришел такой Истомин, он плохой был. Сажает на край табуретки, лампой в лицо светит… Бывало, так спать хочешь, что теряешь сознание. Глаза закрываются, комната плывет… Только закрываешь глаза — получаешь по голове и падаешь. И всю ночь лампа в глаза светит, всю ночь держит. Иногда устанет, возьмет газету, чай пьет, курит. Позовет солдата посидеть, сам уходит… Целую ночь не отпускает. И если говоришь, что чего-то не знаешь, сразу бьет.

Русский я почти не знала. Подписывала, не понимая. Лишь бы отпустили.

Я всегда думала, что тюрьма — это солома, нары… А тут — просто цементный пол. Холодно стало, осень. А на мне чулки, туфельки, плащ… Передачи не принимают, из окошка дует. Только ляжешь на полу днем, так сторож сразу: «Вставай! Нельзя спать!» Ничего я так не хотела, как на этом полу поспать, но холод не давал.
Потом была очная ставка с врачом. Он был такой слабый… Мне кажется, у него голова повредилась. Что ни скажут, он: «Да, да, да». Он в Игарке умер потом…

Скоро отвели в тюрьму, там немножко стало полегче. Тоже только цементный пол, и вместо четырех человек в камере 12—15… Потом я попала в камеру к «Черным кошкам». Была такая организация криминальная из России, их у нас в Каунасе арестовали. Как эти «Кошки» ругалися! Как хвастались: как убивали, как резали, как закапывали… Одна женщина пожилая рассказывала, как они откапывали могилы, и она вынимала из трупов золотые зубы. Я вся дрожала! Боялась, засну — а эта баба мне зубы вырвет.

Встретили мы Рождество. Мне прислали рождественскую посылку: печенье, котлеты, колбасу. Взяла посылку, захожу в камеру — а кошки смотрят все на меня. Думаю: что делать?

Постелила на пол платок, все разложила и говорю: «Пожалуйста, угощайтесь». Они смотрели, смотрели… Потом как набросились все! Я сижу — и только слезы из глаз. Я же знала, как дома собирали, как нежно готовили, сколько людей помогали, а тут эти жрут… Очереди, чтобы передать передачу, большие, сестра стояла у тюрьмы с раннего утра. И всегда отворачивалась к стенке, чтобы никто не увидел, что она у тюрьмы стоит…

***

Один раз я попала в карцер.

Это был 1946-й, Новый год. Отбой, всем надо лежать, а на моих нарах несколько женщин собралися погадать на будущее. Надзиратель посмотрел в волчок, забежал — и меня сразу в карцер.

Холодища-а! Подвал, толстые стены, окно без стекла — а я в одном платье. Так я все время танцевала. Устану, посижу немножко — и опять. Потом начала карабкаться на скошенный подоконник. Зацеплюсь за решетки — и качусь вниз. Потом опять. Согреваюсь. Устала, села в уголочек, скорчилась… А чувствую, надзиратель, пожилой человек, все время смотрит в волчок. Открывает двери: «Выходи». Я вышла — в коридоре тепло, столик стоит, табуретка. «Посиди», — говорит. Пошел, принес стакан чая, булочку: «Погрейся, маленькая». Я сидела, грелась, он смотрел на меня… Кажется, даже плакал. Несколько часов посидела… «А теперь, — говорит, — иди».

Вернулась в карцер — слышу, новогодний салют!

«Крестит нас, будто отпевает»

Суд был ночью. Так хотелося спать… Человек как сумасшедший делается без сна.

Родители всех нас были в доме напротив. Там было какое-то учреждение, и те, кто там работал, оставляли родителям ключи, чтобы они через улицу если не увидели своего, то хоть силуэт узнали.

Дали нам всем по 10 лет и пять лет поражения в правах с конфискацией имущества.

Конфисковать пришли к маме.

— Она, — говорит, — ничего не имеет, она школьница.

— Все равно. Она же на чем-то спала?

Взяли мою подушку, одежду. Даже халатик мой на кухне висел, и его сняли.

***

После суда собрали всех в один огромный этап. Открылися ворота тюрьмы, и послышался такой шум, такой плач… Столько людей на улице! Зовут, плачут, прямо гул висит… Сразу — собаки, солдаты, целый ряд солдат… А мы запели, вся колонна, такую тюремную песню: «Не плачь, мама, я вернусь…» Около тюрьмы медицинский институт, студенты вышли на крылечко и тоже поют… Люди впереди идут, идут — и вдруг падают на колени. Солдаты кричат, собаки лают… А впереди, на колокольне костела кармелиток, стоит ксендз в одежде, как для службы, с крестом в руках. И крестит нас, будто отпевает. И так страшно: люди идут мимо — и снимают шляпы, шапки… Будто умершего провожают.

«Главного я называла уже не «гражданин начальник», а Сашенька»

На Печорском пересыльном пункте нас сразу повели в баню. Ну, думаю, умоемся, отогреемся. Как привели… Я эту баню никогда не забуду. Там стояли молодые мужчины. Везде. Печники, охранники. «Раздевайтесь! Наголо раздевайтесь!»

Дальше стоит стул и молодой парень.

— Подними руки! — броет подмышки.

— Залезай, — ставит на стул и броет лобок.

Около двери стоит парень и дает крошечный кусочек черного мыла. Внутри мужчина раздает тазики. Другой наливает воду…

Да… Этого я никогда не забуду. Эта баня — на всю жизнь.

***

Нас привезли в лагерь Сивомаскинский между Абезем и Воркутой, в оленьсовхоз. Там мы только жили, а работали на железной дороге: разгружали уголь, цемент, доски… Хуже всего, когда цементные мешки носили. Положат на меня один — я под ним падаю. Нагрузят мне тачку — я поеду, тачка перевернется, и я вслед за ней. Плакала горючими слезами. Потом научилась.

***

Выдали нам ватные брюки и солдатские телогрейки: простреленные, залатанные, кровавые… Кушали мы из военных котелков. У меня на котелке было написано: «Ваня, Москва. Люблю родную мать». Потом, видно, Ваня погиб, котелок отдали Саше, он тоже на нем расписался. А потом я из него ела.

Когда пришла весна, раздали нижнее мужское белье. Кальсоны вместо брюк и белые нижние рубашки. А кормили хамсой. Другие литовки едят ту хамсу, пьют, пьют от нее… Опухли, губы толстые стали, лица большие, глаза узкие… Кальсоны белые, рубашки короткие, живот наружу колесом… Ведут нас на работу, а я как посмотрю на них — смеюсь, не могу…

— Смейся-смейся, — говорят. — Ничего, скоро война будет, скоро поедем домой. Смейся пока!

Мы все верили, что 15 мая будет война России с Америкой, и нас всех освободят. А я заболела цингой, на ногах открылись раны. Врач был Константин Бессмертный, из Москвы, композитор. Из лекарств у него были аспирин и марганцовка, а от работы он освободить меня не мог, потому что температуры нет. Но с ранами очень тяжело идти по снегу! Легла и говорю: «Как хотите, давайте кушать, не давайте — а встать не могу». Лежу, плачу: «Война будет, вы пойдете на станцию, поедете домой. А я как?»

— Не плачь, — литовки говорят. — Мы тебя в мешок — и на руках понесем.

Долго мы верили, что Литва станет свободной и нас выпустят. Потом видим: ничего не меняется, скорее срок выйдет. Так и перестали верить.

***

Летом меня и украинок отправили на сенопокос. Мы собирали сено, на быках возили дрова. Лошадь по снегу не пройдет, а быки выходили. Мы построили им на горке сарай, а сами весь год жили в землянках в очень красивом месте около реки Уса.

В землянке жить можно! Внутри буржуйка, нары на восемь человек. Когда снега много, даже не очень холодно.
Конвоиры жили в соседней землянке. Они сначала думали, что мы враги, а потом и у костра вместе сидели, и песни пели.

Пришла весна — Уса поднялась, разлилась, залила наши землянки. Мы тогда вместе с быками забрались наверх на сарай. Еда закончилась, вода шумит, гудит, поднимается и несет и деревья, и глыбы льда. Думаем: все, снесет наш сарай. Охранники отложили винтовки, мы назвали друг другу свои имена и стали прощаться. И все были такие друзья!

А потом в одну ночь перестала подниматься вода. Конвоиры взяли винтовки и снова стали нас охранять.
Только главного ихнего я называла уже не «гражданин начальник», а Сашенька. А он меня — Яночка.

***

На сенокосе у меня был свой бык, Бурлак. Такой сильный, такой огромный…. Как я его любила! Самой хлеба не хватало, но Бурлаку всегда откладывала кусочек, у них ведь тоже норма сена была. Так я украду сена, набью карманы и, как выезжаю, Бурлаку даю. Только зайду в коровник, он: «Бу!» Помнил меня. И один раз жизнь мне спас.

Нам надо было пройти 10 километров из леса. А перед весной в тех местах бывают внезапные пурги: одна, другая снежинка покажется — и вдруг ка-ак завоет… Сразу ничего не видно, как стена белая вокруг. Мы шли караваном, и чувствую, все уехали, дороги нет, одни мы с Бурлаком идем. Холод страшный, ветер, невозможно стоять. И молюсь, и цепляюсь за дышло, и прошу: «Бурлачок, идем, идем…» Шагнем — и опять бык стоит. Дороги нету, куда идти, непонятно. И знаете… он заплакал. Я первый раз видела у быка слезы.

Мучилась-мучилась, чувствую — все, сил нет. Легла на сани… И так хорошо, будто накрыли чем-то. Сплю — и вроде кто-то зовет меня по имени, за лицо берет. Открыла глаза. Бык стоит, нас заметает. Опять начала просить: «Бурлачок, пошли». Он нюхает, нюхает снег… и, шаг за шагом… Чувствую, встал. Протянула руки — доски. Коровник. Вывел меня Бурлак. Мы прямо с санями заехали внутрь, я упала на сено и начала плакать. Чувствую, щеки надуваются — и вода льется. Обморозила.

А украинки уже помолились за мой упокой.

«Пройди мимо них с поднятой головой»

Один раз привезли этап из Литвы. Мы сразу бежим, спрашиваем: как там, в Литве? что там? Одна женщина была очень ограбленная, без туфлей, ноги тряпками завязанные… Но она — на грудях, в платочке — провезла кусочек литовской земли. В одно воскресенье мы попросили у ней эту землю. Постелили на нарах белый платок, собрались все, стали вокруг. Тихо спели молитву, литовский гимн, и каждая поцеловала ту землю, будто причастие приняла.

***

Все можно вытерпеть: и работу тяжелую, и голод… Но очень унижение на человека действует.

У нас бывали такие медкомиссии, когда садились врач, начальник лагеря и старший надзиратель, а мы перед ними должны были пройти голыми. Я после этого всегда плакала. А с нами работала литовка Стефания Ладигене, жена генерала. Она мне говорит: «Яна, ты молодая, красивая, стройная. Пройди мимо них с поднятой головой».

— Но они меня унижают, раздевают!

— Это они себя унижают, что тебя раздевают!

После этого я стала ходить мимо комиссии с поднятой головой и попадать только на тяжелые работы. На самые тяжелые работы.

***

Одно время мы работали на железной дороге, забивали большие гвозди. Недалеко работал один литовец, мы с ним иногда говорили. Как-то раз он тесал бревна, поскользнулся и очень поранил топором ногу. Я увидела, прибежала, сняла платок с шеи и перевязала. Его отвезли в лагерь, положили в больницу, и больше мы его не встречали.

И вот прошло очень много лет, я окончила институт, работала врачом, жила в Вильнюсе. Вдруг мама звонит из Каунаса и просит срочно приехать. Приезжаю. Сидит незнакомый человек: седой, сгорбленный, худой очень… Вскочил, подбежал ко мне, поцеловал обе руки и подал большой конверт: «Возвращаю долг». Открываю, а там мой платок.

Столько лет прошло, а он везде меня искал. Провез платок через Тайшет, через Магадан, и всех спрашивал: может, видел кто Иоанну из Каунаса?

Всю ночь мы говорили. Скоро он умер. У него сердце было больное…

***

Она была белая-белая и очень молилась. И мне казалось, раз она седая — она бабушка, а она еще молодая была …

Раз спрашиваю: «За кого вы так молитесь?»

— Я молюсь за своего сына, которого застрелили в лесу. Молюсь за своего мужа, которого на моих глазах застрелили во дворе. За свою дочку, которую вывезли в Магадан. И за тех, которые это сделали.

— Я бы их прокляла, — говорю. — Сто раз прокляла! Почему вы за них молитесь?

— Я за них больше молюсь. Потому что на них лежит кровь.

«И солдаты к нам прижались, и собаки»

Начальник лагеря был Баллер — еврей, но из Латвии. Пузатый, пожилой… Как-то раз он приехал, увидел меня: «Откуда вы? О, из Литвы — значит, мы земляки». И каждый раз, когда приезжал, спрашивал, как мне тут живется.

А он бабник был. Имел семью, но если кто понравится… А я же не знала! Один вечер вызывает меня к себе. И все — и украинки, и литовки, и даже блатные: «Яночка, держись, Яночка, держись».

Вызывает, говорит: «Ты моя землячка, такая молодая, мне тебя жалко… Я поеду в Москву, возьму твое дело и попробую тебя освободить». Только я за это должна… ну, с ним любиться и рассказывать, как кто говорит.

— Нет, — говорю, — не будет этого.

— Тогда пошлю тебя в Хальмер-Ю. Там только убийцы сидят. Там тебя изнасилуют и убьют.

Напугал, конечно…

И вот подходит 1948 год, мы пришли с работы, собираемся встретить праздник. Тут заходят в барак: «Собирайтесь с вещами!» Называют 12 человек, в том числе меня.

Вышли — пурга такая, что невозможно идти. Солдаты с собаками гонят. Как зашли на реку Усу, так дует, что на ногах не стоишь. И солдаты к нам прижались, и собаки… Пришли в маленький лагерь. Землянки совсем снегом задуло, только вышка торчит. Штрафной лагпункт. Его, Баллера, личный.

Зашла в землянку… Электричества нет, только коптилка и буржуйка. Около нее валенки, бушлаты развешаны. Темно, пар поднимается, на нарах люди копошатся… Положила свой мешок, села на нары — и заплакала в голос.

Заходит какой-то мужчина: «Кто тут плачет?» Взял меня за руки: «Не плачь, девочка, все пройдет. Ну что поделаешь? Такая жизнь».

Оказалось, это начальник лагпункта. Украинец, очень хороший, сам только что освободился. Был зэк — стал начальник, бывает…

Людей в лагере было мало. Одна — белоруска Ольга, очень красивая: коса черная кругом головы, глаза карие…

— А ты почему тут? — спрашиваю.

— Потому же, что и ты.

Работа там была самая дурная. Мы копали из-под снега торф, а зачем — не знаю. Наверное, просто чтобы копать. Целый день с мокрыми валенками, мокрыми перчатками. Пока дойдешь домой, все замерзает. Идешь, как окованный железом. А сушить негде, утром снова в мокром на работу…

Один день приходит начальник: «Яночка, приехал Баллер. Тебя вызывает». Отвел меня в свою землянку. Сам не зашел, только пожал мне руку: держись.

Я в платье была, домашнем, вязаном. Босиком, только валенки обула и бушлат накинула. Зашла, встала около дверей.

— Проходи, садись.

— Я постою.

Горит лампа, стоит бутылочка. Он в шубе распахнутой, красный весь.

— Что, не устала на работе?

— Не устала, могу постоять.

— Ну, как тебе тут живется? Может, передумала?

— Нет, — говорю.

Смотрит, смотрит на меня… Я раз — запахнула бушлат.

— Чего прячешься, я тебя голую видел, — он на медкомиссиях тоже сидел, такой паразит. — Так что, хочешь домой?

— Нет, — говорю.

— Ну, хочешь в Хальмер-Ю — поедешь в Хальмер-Ю.

И только я вернулась в свою землянку — сразу звон рельсы, общее построение.

Холод, ветер! Мы выбежали кто в чем, без чулок. Он вышел, в шубе такой. Раз прошел, другой. Сел в сани и уехал. А нас еще долго держали на морозе. Весь лагерь. Все понимали почему, но никто не сказал мне ни слова.

Скоро стали собирать этап. И так я начальника кадров просила: «Запишите меня в этот этап. Что хотите сделаю, на колени встану…» И очень просил начальник лагпункта: «Спаси девочку, спаси девочку». Так я попала на этап в Тайшет.

«Бог тоже над ним посмеялся»

В Тайшете уже особые лагеря были: номера на одежде, на окнах решетки. Охрана там была очень… обработанная. Называли нас «фашистские бляди», других слов мы не слышали. Выводят и прямо в болото садят. Просто от злости, чтобы мы целый день на лесоповале работали мокрые.

Но охранники тоже своей головой думают. Позовет один:

— Сколько тебе лет?

— 19.

— Сколько лет сидишь?

— Третий год.

— Так при немцах сколько тебе было? — считает, считает. — Так какая же ты немецкая блядь?!

***

Был у нас один надзиратель… Красавчик, но очень-очень жестокий.

Если он заходит ночью в барак, мы, раздетые, должны тут же вскочить, спуститься с нар и построиться. Мы стоим, а он ходит, считает, считает… Бьет себя плеткой по сапогам, а если кто не успеет построиться — лупит по плечам, по босым ногам… И всегда была старая или больная, которая слазила с нар последней. Так он заставлял ее лезть на верхние нары и по его команде падать. 10 раз, 20… Или нас всех. Просто падать. Бывало, женщины ломали руки, ноги… Когда кто-нибудь упадет совсем и не встанет, он захохочет и уходит.

Но Бог тоже над ним посмеялся.

Он влюбился в Марину, бригадиршу. Красивую, из Ленинграда. Придет, сядет на нары, смотрит на нее… Такой добрый стал! Как проверка, говорит: «Спите, спите, я по ногам вас посчитаю». Берет наши письма, несет на почту и отправляет, прямо пачками. А потом Марина стала беременная, ее увезли в другой лагерь, и он пропал. Наверное, получил срок за связь с заключенной. Не знаем его судьбы.

Я думаю, эти солдаты, которые нас гоняли, они сами жертвы. Мы жертвы — и они жертвы.

Мертвый город

Так хотелось веселиться, хотелось петь… Украинки могли выводить голосом польку или там краковяк. Они на верхние нары залезут, поют, а мы внизу в валенках по бараку танцуем. В Тайшете мы сжились хорошо.

Но в 50-м году нас собрали на этап и повывезли в Норильск.

В Красноярске посадили в трюм баржи. Внутри темно, на полу доски, под ними стоит вода, черная и пахнет смолой.

Плыли тяжко. Жарко, воздуха нет… Так пить хочется, кажется, умрешь, и все… Украинки начали пить соленую воду, начали понόсить. У параши очередь, вонь, задыхаемся, как рыбы. Привезли в Дудинку, посадили на берегу. Ветер, тяжелые тучи, куски льда от Ледовитого океана плывут… И повезли в Норильск.

Норильск — город большой, но неживой. Мертвый город. Дым. Всюду дым. Очень много заводов, горы, отвалы и дым, дым, дым. Нас вели колонной по улицам, а прохожие даже не оборачивались. Привыкли.

***

В Норильске мы, женщины, часто работали в ночную смену. Копали в вечной мерзлоте траншеи для свай и канализации, километры траншей. Весь водопровод под Норильском выкопан женскими руками.

Когда работаешь наверху, еще видишь другого человека, а когда прокопаешь вглубь на девять метров — ты одна в этой яме, и надо долбить, долбить… Чего только не передумаешь. Другой раз кажется, засыплет меня эта яма. Такой страх берет! Хорошо, если поднимешь глаза и видишь кусочек темного неба и звезды. Бывало, думаю: все отняли — отняли родину, отняли свободу. Только кусочек неба остался…

***

Когда работаешь киркой, норму выработать невозможно, поэтому мы получали маленькую пайку, вот такой кусочек хлеба, с ладонь, влажный, как глина. Но все равно ничего вкуснее я в жизни не кушала.

Я, бывало, смотрела, как дневальная раздает этот хлеб. Как женщины следят за ней! Хорошо, если получишь горбушку, она не такая сырая. А середина — непропеченная, ее как будто меньше. Но никто не предъявляет претензий. Какой кусочек попал — то и хорошо.

Была у меня подруга Тутти. Бывало, выбежит перед разводом на улицу и смотрит, откуда ветер. Хорошо, если с юга, где пекарня. Мы копаем ночами траншею, а там в четыре часа ночи вынимают из печей хлеб, и ветер приносит нам его запах. Мы бросаем свои кирки, тянем этот запах. Слюна течет, в животе играет… Надышимся запахом — и вроде накушались…

В пекле

Если пекло есть, то я там побывала.

Нашу бригаду назначили на кирпичный завод. Другие женщины копали глину и вагонетками привозили, а мы должны были сбрасывать ее в печь.

Стоишь на такой чугунной плоскости, глина тяжелая, лопату не поднимешь, жарко страшно. От глины пар, воздуха нет, воды нет. Еще минута — и, кажется, не выдержишь… И так 12 часов. Придешь домой, руки-ноги ноют, а вытянуть некуда: место твое — 80 сантиметров.

***

С мужчинами мы переписывались, перебрасывали через забор рабочей зоны записки, иногда передавали через вольных. Я долго переписывалась с Викторасом Вельчинскасом. Просто о литературе, о жизни. Очень письма красивые писал. Наши зоны были рядом, и, когда нас выводили, он стоял у забора на горке, смотрел и потом писал мне: «Я смотрю на вашу колонну и знаю, что ты там идешь». А мороз! У нас шлёмы на голове, такие, знаете, как у танкистов, штаны ватные, телогрейка, на телогрейке бушлат… Одинаковые мы все и очень страшные.

Лифчиков, ваты, зубных щеток — этого у нас ничего не было. Летом выдавали юбки и хлопковую спецовку. Все черное, серое, на всем номера. Колонна идет — как змея серая ползет. Но мы все равно хотели одеться красиво, друг друга причесывали… Однажды подруга моя вышла на развод, вдруг спохватилась: «Я сейчас». Вернулась, взяла грифельный карандаш, подрисовала глаза. И снова выходит. А зима, шлём, ресницы и брови сразу инеем схватило. Я так смеялась! «Кто тебя видит?» Но она все равно хотела, для себя.

***

Вот приходят сто человек с работы. Стоят два ведра воды, чтобы умыться. Надо дождаться очереди, взять кружку воды… Я всегда думала: как мы не сердимся? Как не ругаемся? Старые, молодые, русские, немцы, литовцы. Не деремся за кружку воды и тазик, не ругаемся, если вода закончилась, хотя все устали и по 12 часов работали… Так и не знаю. Очень мы были дружные. Потому и стало возможно это восстание.

«Все! Забастовка»

Надзиратели в Норильске были очень жестокие. На работу водили не по дороге, а через сугробы, чтобы мы падали. Если старые женщины отставали, били по спинам, травили собаками…

Однажды посреди дня вдруг начали гудеть паровозы, включились сирены… По рупорам включили музыку, я ее первый раз за шесть лет услышала. Потом объявили: умер Сталин. Некоторые плакали. Мы надеялись, что будет легче, но легче не стало.

Стало так. Ведут нас через тундру, летом заводят, где самое болото, зимой в сугроб, кричат: «Ложись!» Ложимся. «Вставай!» Встаем. Пройдем несколько шагов: «Ложись». И так несколько раз, чтобы мы весь день мокрые были. 12 часов отработали, заходим в лагерь — тут же дают лопаты копать снег. Просто перекладывать с одного места на другое. Издеваются.

Начали стрелять. Все время пули летели через голову. Все время. Потом одну женщину так совсем убили. Она пошла золу высыпать, подошла к забору, а он с вышки раз — и застрелил. А у мужчин стреляли уже часто…

Мы начали сопротивляться. Идем по тундре, кричат: «Ложись!» Ложимся.

— Вставай!

Не встаем. Конвоиры кричат: «Первый ряд, вставай!» Не встают. «Стрелять буду!» Стреляйте. Они и собаками нас, и стреляют над головами… Лежим. Весь строй, двести женщин, и ни одна не встает. Не договаривались, просто начало как-то друг от друга передаваться. Единство откуда-то появилось.

Потом кто-нибудь приводит начальника охраны, тот обещает, что больше так никогда не будет… А в следующий раз опять. Но сколько же можно?!

***

Однажды ночью копаем траншею, слышим — сирена. Мужчины залезли на краны, кричат: «Бросайте работу! Забастовка!»

Утром вернулись в лагерь, встали около вахты, закрыли ворота — и дневную смену не выпустили. Все! Забастовка.

Начальники объявили: «Кто хочет работать, выходите из зоны». Пятьсот женщин сразу вышли. А четыре тысячи пятьсот — остались бастовать.

Требования у нас были такие: снять с одежды номера, с окон — решетки, на ночь бараки не запирать, разрешить письма, дать в воскресенье свободный день и рабочий день по восемь часов. И вообще улучшить быт, чтоб над нами не издевалися.

Охранников в зону мы не пустили. На крышах поставили дежурных, вывесили черные флаги с красной полосой (флаг восстания. — Авт.).

Объявили голодовку. Что на обед было сготовлено, все вылили, в кухне окна и двери забили досками.
Нам приносят посылки от родных — мы не принимаем. Стали привозить всякие вкусности: мясо — мы его и не видели никогда — пончики такие вареные… Они, знаете, пахнут… Но мы от всего отказались! И голодовали восемь дней.

На девятый пришла комиссия. В зону и раньше приходили разные начальники, уговаривали. Но мы сказали, что не будем с ними разговаривать, пусть приезжает комиссия из Москвы. Сделали себе свистки, как только какой-то начальник заходит, свистим, все из бараков выбегаем, начальника того окружаем, кричим, выталкиваем.
Один день пришел генерал в лампасах, говорит, из Москвы. Встал на возвышение, начал говорить… А украинка одна: «Девчата, да я его в Норильске бачила! Здешний он!» И мы его свистом, писком, тычками выгнали.
Один раз пришел надзиратель с наручниками: «На всех наденем, всем срок добавим». А мимо шла Филомела Каралютик, литовка, с ведром. Раз — и ведро ему на голову. И все — кто палкой, кто чем — барабанят по нему сверху.

И вот приехала комиссия во главе с Кузнецовым (в разных лаготделениях полковник МГБ Кузнецов называл себя по-разному: личным референтом Берии, начальником тюремного управления МВД и т.д. — Авт.). Сели по обе стороны стола. Наши женщины начали рассказывать, как мы жили, как с нами обращалися. Комиссия сказала, что это было неправильно: «Все, что вы требуете, то и будет. Снимайте номера». Мы сразу начали рвать номера друг у друга, петь…

На работу стали ходить в вольной одежде, из каких-то тряпочек пошили себе воротнички. Магазинчик открылся. Охранники в зону вернулись, но отношение к нам уже было другое.

И вдруг недели через две в одну ночь приехали солдаты, стянули с нар несколько женщин и увезли. И у мужчин то же. А самое главное наше требование было — чтобы никаких репрессий после забастовки. И вот начались. Тогда мы объявили уже не забастовку, а восстание.

Загородили выход. Опять подняли флаги. На крышу залезем и видим, что везде по Норильску на кранах красно-черные флаги.

Однажды с крыши видим, как к мужской зоне едут машины с солдатами. Ну, думаем, будут штурмовать. Ночью 3 июля услышали крик, стрельбу… Залпами палят, мужчины кричат, кричат… И мы на крышах кричим. Потом видим, ихний флаг упал. Солдаты с собаками выводят мужчин и ведут, ведут в тундру…

И сразу едут к нам. По рупору объявляют: «Выходите! Видите, мужчин постреляли. Хотите остаться в живых — выходите».

Ни одна ни вышла. Ни-од-на.

Леся Зелинская, украинка, всех собрала, сказала: «Столько нас унижали, нельзя больше терпеть. Лучше смерть. Свобода или смерть!»

Два дня и две ночи мы держались. На третий день видим: около нашей зоны машины, солдаты, кругом поставили пулеметы и стали резать в заборе проходы.

Мы тоже начали готовиться. Всех больных, старушек собрали в два барака. Сами сцепились под руки и встали вокруг, наверное, в четыре ряда. И стояли всю ночь. Они уже перерезали забор, сделали проходы, кричат: «Выходите! Выходите — или стреляем». А мы стоим и кричим: «Свобода или смерть! Свобода или смерть!»
И знаете что? Там всякие женщины были: и русские, и польки, и немки, и украинки… Ни одна не вышла. Ни-од-на. И старые, и молодые, и недавно арестованные, и давно… Ни одна. Мне оставался год срока, моей подруге — шесть месяцев. «Иди, Антуте», — говорю. Она: «Ты что? Ты меня обижаешь, если так говоришь!» И стоит. Мы уже знаем, что мужчин увели, расстреляли, знаем, что вокруг пулеметы, что мы погибнем… Какая-то сила держит невероятная. Что это было, я не знаю? Что это было…

Несколько женщин взяли лопаты, выкопали яму, встали перед ней:

— Стреляйте!

— Выходите!

— Стреляйте! Стреляйте в нас!

Мы кричали не своими голосами, все пять тысяч человек. В Норильске знаете какой страх был! Люди потом говорили, у них волосы становились дыбом от нашего крика.

И вот ночью, часа в четыре, подъехали пожарные машины. Сначала они поливали нас водой, но мы еще крепче сцепились. Потом начали засыпать песком. Били в глаза, сбивали с ног… И тогда солдаты как ворвалися… Как они нас били! Они, наверное, были накачанные чем-то, иначе почему такие злые? Мы руками сцепились, так они по рукам бьют, по головам. Арматурой, ломами, саперными лопатами… Мне сразу сломали руку, дали ломом по голове… Только красное что-то увидела — и больше не помню.

***

Я очнулася в тундре за зоной. Посадили нас по 20 человек, не дают ни двинуться, ни руку поднять. А там же мошка! Мы окровавленные, она как набросилась на кровь, просто ест нас, столбами над нами гудит.

Потом привели те 500 женщин, кто в самом начале восстания вышел за зону: стукачек, нарядчиц, уголовниц – и заставили нас добивать. Палками лупят, за волосы таскают, плюют на нас…

Поставили в тундре столы, сели начальники и начали нас сортировать. Двадцатку поднимают — и к столу. Кого направо — назад в зону, кого прямо — в карцер, кого налево — в тундру, как мужчин. Я попала налево, солдаты нас окружили и повели.

Думаю: ну все, наверное. Кончилася моя жизнь… Вспомнила дом, вспомнила маму, что не дождется, вспомнила жизнь свою, что так прошла. А утро, солнце, красиво. Жить хочется, но что делать…

Вели нас, вели, закружили — и привели назад в город. Завели в какой-то зал и на три дня заперли, человек пятьсот. Все в крови, побитые. Ни бинта, ни воды раны промыть. Волосы все в крови, вокруг вонь. У всех руки сломаны, опухли. Мы просили хоть палочки, чтобы шины наложить. А солдаты: «Ничего вам не надо! Все равно расстреляют вас, бериевцев!» Тогда как раз Берию арестовали, и им сказали, что мы бериевцы.

Потом отвели нас на горку, откуда весь Норильск видно и третий каторжный мужской лагерь, который еще держался. И заставили нас смотреть, как его штурмуют.

Вы знаете, это страшней было, чем когда нас брали, намного страшней. Они стреляли людей, стреляли… Подъезжали машины, мужчин бросали, как мешки, и увозили. Как мешки. А мы смотрели. Встали все на колени и молились, молились…

Потом нас, сто человек, отделили и отправили в штрафной лагерь. Я была там год.

«…и пустота»

Ну, что про вам штрафной лагерь рассказать? Сначала работали на глиняном карьере, потом на каменном — камни молотками били, всякую работу делали тяжелую. Мы очень боялись заболеть. Тех, которые заболели, забирали и увозили незнамо куда. Может, их совсем не было…

В нашу зону меня вернули только летом 54-го года. Режим там уже был другой, появились библиотека, магазин, показывали кино, деньги платили… А скоро наступил пересуд, и меня как малолетку освободили (в апреле 1954-го года вышел указ Президиума Верховного совета СССР «О порядке досрочного освобождения от наказания осужденных за преступления, совершенные в возрасте до 18 лет». — Авт.).

Отсидела я ровно 10 лет.

***

Обошла всех своих знакомых, простилась… Мама прислала платье, пальтишко… Стою у ворот и думаю: куда я пойду?

Открылись ворота — а там Данута Урбиетене. Ее муж был летчик независимой Литвы. Как только пришли русские, всех летчиков сразу отправили строить Норильск. Когда он освободился, к нему приехала жена, родила две дочки… Они были очень, очень хорошие люди. Когда по городу шла наша колонна, Данута всегда приходила, незаметно нам махала и улыбалась. Мы так ждали ее! Шли и говорили: «Интересно, стоит там Данута? Стоит?» Для нас это было очень много.

У них была комнатка недалеко от лагеря, где они жили вчетвером. И всегда у них кто-нибудь первые дни на свободе жил. Меня она тоже забрала, поцеловала, повела в эту свою комнату, напоила чаем, накормила борщом… (плачет). Девочки обнимали меня все время … Я пробыла у них девять дней.

***

Дома не знали, когда я приеду, и сестра три дня ходили встречать поезда. Приехала я в Каунас, вышла. Смотрю — оставила сестру девочкой, а теперь она уже замужем, у нее дочка… И дом не такой большой. И двор. И мама поменьше. Вроде была высокая, стройная, а тут и зубы золотые, и черные-черные волосы уже с сединой. Оказывается, когда меня арестовали, маму записали на выселение. Так она с детьми ночевала у родственников, у знакомых, пряталась, чтобы их не вывезли, чтобы про них забыли…

Собралися, отпраздновали. На следующий день все ушли на работу, я осталась одна. И пустота… Хожу к окну, к другому… Что делать, за что взяться? Мне 26 лет. Думаю: никому я здесь не нужна. Как я буду жить?..

Человек из КВН

69163_169662539716496_1910598_n

От Кашина: Весной 2012 года я услышал, что предвыборной кампанией Прохорова на самом деле руководит Лесин (я спрашивал Красовского, он это не подтверждал). Мне стало интересно, я попросил Лесина об интервью, но Лесин сказал, что на эту тему говорить не может, но чтобы вы, Олег, не обижались, давайте я вам буду должен одно интервью на любую другую тему, которое вы возьмете, когда захотите. Я подумал — зачем мне интервью Лесина, ерунда какая-то, но прошло полгода, «Афиша» делала номер об истории российской рекламы, и поскольку Лесин — это Видео интернешнл, я подумал, что вот сейчас как раз мне и пригодится то давнее обещание Лесина. И он мне действительно дал большое интервью о себе и рекламе.

Тот номер «Афиши» был структурирован не по героям, а по рекламным кампаниям (МММ, Тампакс, Голосуй или проиграешь и так далее), поэтому опубликованы были только некоторые фрагменты, которые касались конкретных эпизодов карьеры Лесина. Думаю, сегодня самое время опубликовать наш разговор полностью. Расшифровывала его расшифровщица, и эту стенограмму я не правил (ту, которую правил, я одновременно и сокращал, то есть эта самая полная) поэтому там есть опечатки типа «Интервит» (На самом деле «ИнтерВИД»), но не думаю, что это критично.

Просто сейчас все будут соревноваться и уже соревнуются, кто изящнее всего выскажется на тему того, что покойный был плохой человек. Мне же он как раз всегда нравился и, более того, нравилось как раз то качество, за которое его все ненавидели. Он был таким человеком, одним из немногих (в голову наряду с ним приходит разве что Кох времен НТВ), кто умел унижать системных либералов и делал это, по крайней мере, эффектно.

Но наше интервью в любом случае не об этом.

— Стереотип такой, что вы пришли в бизнес из КВН. Правильно ли это?

Лесин: Это правильно.

— А каким образом пришли?

Лесин: Я учился в Московской инженерно-строительном институте, и там была очень сильная команда, которая несколько раз почти доходила до финала. И я имел непосредственное отношение к этой команде и таким образом попал уже в КВН, где Александр Васильевич Масляков меня приметил и сделал администратором КВНа.

— То есть в 80-е в кадре вы уже не были, не играли, по телевизору я вас не видел.

Лесин: В конце 80-х – нет.

— А Ельцина не вы приводили в 1989-м на КВН?

Лесин: Это было при мне, и я этим занимался.

— По логике, наверное, с этим тоже как-то связан ваш успех в рекламном бизнесе? Или нет? Политика, Джи-Ар – тогда сферы очень смежные.

Лесин: Да нет, в 1989 году никто не предполагал, что Борис Николаевич станет президентом, и мыслей таких не было. Во-вторых, собственно, рекламой я занимался только до 1994-95 года, а после этого у меня немножко другая была работа.

— А с чего началась реклама для вас?

Лесин: С КВНа. Реклама в КВНе. В принципе, если не брать во внимание все эти мосты, которые были в начале 80-х, (нрзб) Донахью, где, собственно, была реклама, первый раз появилась реклама, как реклама, американская реклама, реклама колы, то, наверное, КВН – это была первая площадка, которая дала старт коммерческого такого использования телевизионных форматов и размещения рекламы.

— Имеется в виду, когда Масляков объявлял спонсоров. Или были какие-то ролики уже?

Лесин: Были ролики, уже в 1989 году команды играли с пакетом, в пакет входила визуальная реклама, то есть ролик, объявление ведущего, щит в зале, и это был уже комплект для команды, которая искала спонсоров и таким образом обеспечивала свою игру.

— Но это уже был кооператив, который не имел отношения к Гостелерадио?

Лесин: Да, это был кооператив, который, естественно, не входил в систему Гостелерадио, он был просто не договоре с КВНом, и он, собственно, реализовывал рекламные возможности внутри КВН.

— А дальше – «Видео-Интернэшнл» или было что-то в промежутке?

Лесин: Там были разные названия, на самом деле, но по сути была, конечно, компания «Видео-Интернэшнл», я имею в виду по людям. Костяк компании «Видео-Интернэшнл», собственно, и акционеров, и управленцев, по сути, составляла команда КВН МИСИ.

— А как называлось вначале?

Лесин: Вначале это называлось «Игротехника», потом это называлось «Эм-Эн-Дэ-Эй Продакшен», потом это называлось еще как-то…

— Эм – это вы, наверное?

Лесин: Да, Эм – это я. Эй – это один из моих партнеров, который впоследствии уехал из России, в 1990 году, и перестал быть моим партнером. И тогда стал моим партнером (нрзб).

— Рекламой занимались именно телевизионной или всякой?

Лесин: Нет, рекламой занимались исключительно телевизионной, другими видами носителей не занимались.

— Сначала на Первом или уже на ВГТРК?

Лесин: Конечно, на Первом. Во-первых, не было ВГТРК в конце 80-х, и ВКН никогда не шел ни на каком канале, кроме как Первого канала.

— То есть вы размещали ролики уже тогда на государственном телевидении. А как это было оформлено – налоги, отношения с Гостелерадио?

Лесин: Судя по тому, что к нам не было никаких претензий, я могу констатировать, что это было по тем законам оформлено абсолютно правильно. Потому что Гостелерадио, молодежная редакция получала собственные дивиденды, КВН получал собственные дивиденды, кооператив получал комиссию. То есть, скорее всего. Это было оформлено абсолютно правильно, потому что ни тогда, ни впоследствии никаких претензий не предъявлялось.

— Но когда пришел Кравченко, он же говорил, что в Останкино коррупция страшная, подпольно снимают рекламу… То есть это не имело к вам отношения?

Лесин: Ну, было бы странно, если бы он этого не говорил. Потому что любая запретительная мера порождает любую форму незаконного использования возможностей. Но к нам это, собственно, не имело никакого отношения, потому что у нас были абсолютно чистые, прозрачные отношения между всеми участниками процесса, и все получали собственную прибыль.

— Своих рекламодателей первых помните? Кто были ваши клиенты тогда?

Лесин: Их было очень много. Потому что каждая команда привозила своих спонсоров. Как это ни странно звучит, для спонсора снимался специальный ролик, которые, по сути, демонстрировался только в программе КВН. Потому что тогдашним рекламодателям или, вернее, спонсорам эта реклама была, по большому счету, не нужна.

— Но это заводы, наверное, какие-то, кооперативы? Кто?

Лесин: Это были и крупные заводы, это были какие-то… я даже сейчас не помню, но мы тогда старались снимать рекламу абсолютно дешево, ну, экономили, и у нас был такой замечательный ролик, по-моему, это был какой-то завод металлургический… В общем, суть ролика была следующая, что по пустыне едут рыцари, все в доспехах, а крайний рыцарь едет в кастрюле. И под солнечными лучами рыцари падают от того, что все пригорает, ну, жарко, а последний снимает кастрюлю и говорит: «Не пригорает! Посуда Новолипецкого металлургического комбината!» И вот такие одноразовые ролики. Посуду, например, мы брали из дома, рыцарями были наши друзья какие-то. То есть все было на уровне такого кооператива. Это 1987 год, по-моему. Это были какие-то крупные заводы, крупные спонсоры, которые, скорее всего, назначались, тогда еще были горкомы, обкомы. Потому что все-таки это была такая политическая составляющая, очень важная. А им эта реклама совершенно не нужна была. Поэтому это все такое было одноразовое, это не носило массовый характер, как это впоследствии уже случилось.

— А вот впоследствии, уже взрослые рекламодатели – кто был, уже не связанные с КВНом?

Лесин: Если говорить о начале нашей рекламной эры, это было три типа рекламодателей – это были традиционные товары народного потребления, брендовые товары, которые и сейчас еще присутствуют, это были банки, которые вообще не понимали, зачем им нужна реклама… Вернее, так, работодатели, которых интересовала имиджевая реклама, чтобы про них все узнали, чтобы они приходили куда-нибудь на телеканал, кто-нибудь выкрикивал название – и все знали, что это все им известно. И третье – это аферисты, которые делали какой-то рекламный взрыв, рекламный бум, собирали деньги… ну, типа МММ.

— У вас был, по-моему, «Телемаркет».

Лесин: Одним из клиентов был «Телемаркет», да. «Я сижу, а денежки идут».

— А кто это придумал?

Лесин: Это сложно сказать, потому что мы всегда подходили достаточно… Во-первых, у нас всегда был коллективный труд, во-вторых, мы с самого начала делили бизнес, у нас был план-сервис, у на сбыла креативная группа, у нас был медиа-баинг. Собственно, мы тогда уже сильно знакомились с опытом зарубежных рекламных структур, и мы всегда делали как бы группу людей, которая придумывала что-то. Собственно, как в КВНе. КВН – это же коллективный труд, коллективные придумки. И это был достаточно коллективный труд, все придумывали, и всегда трудно было определить, кто какую идею подкинул. Ну, такая, так скажем, креативная группа. В основном это был Володя Перепелкин, Саша Гуревич, который сейчас ведущий, Валя Эйчинбуров(?), Леша Гусев… Ну, это все ребята из КВНа.

— На этом рынке вы были не одни, но лидерами вы стали. Почему, как так получилось? Политика, связи или что это?

Лесин: Нет, ничего не было специального. Во-первых, мы в самом начале нашей деятельности стали интересоваться зарубежным опытом, как это устроено на Западе, я очень много времени в начале 90-х ездил в разные зарубежные рекламные структуры, мы смотрели, как все это устроено, как структурировано, как обслуживаются клиенты, как они привлекаются, как работаюет креативные группы. И с самого начала компания строилась по этим принципам. Поэтому, собственно, там был определенный успех. Плюс я считаю, что большой успех – это КВН, несомненно. Потому что большинство людей, которые работали в компании, на креативе особенно, они были выходцами из КВНа, а туда, в общем, попадали ребята талантливые и достаточно креативные. Плюс нас еще сильно повезло, потому что было много клиентов, которые хотели чего-то необычного, и это были не традиционные какие-то рекламные, нормальные как бы, принятые, а это была, например, «Всемирная история. Банк Империал»…

— Это были вы?

Лесин: Это были мы, да. Это был «Альфа-Банк» с серией рекламных роликов, это был «Сэлдом»… Тут же очень много было интересных клиентов, которые с удовольствием принимали такую вот нестандартную, необычную рекламу.

— А фильма «Сэлдом» чем занималась? Рекламу ее помню, она очень простая…

Лесин: Фирма «Сэлдом» — продажа электроники. Они пришли и попросили, им надо было к Новому году сделать бум. Скопилось на складах очень много товара, и им надо было до Нового года как-то все реализовать. А начинали кампанию они где-то в начале ноября. И вот просили чего-то необычного, нестандартного, чтобы народ как-то рванул. Вот, собственно, придумали.

— А такая реклама срабатывала? Ведь непонятно, куда рвануть. Тем более, интернета нет, проверить в Гугле нельзя, что это такое. Как люди реагировали на рекламу? Была какая-то обратная связь?

Лесин: Тогда никто не знал, что такое Гугл и что там проверять, собственно говоря.

— Ну, вот рекламируют фирму «Сэлдом» — и куда бежать? Непонятно же…

Лесин: Телевидение традиционно вызывало высокий уровень доверия, еще с советских времен, и телевидение по определению не могло обманывать. Поэтому люди достаточно сильно доверяли телевидению, и конечно, это очень сильно эксплуатировалось, такое доверие к телевидению. И не было задачи – в первом рекламном ролике объяснить, где такой «Сэлдом» находится. В первом ролике была задача – вбить этот бренд. А уже во втром ролике было проявлено, куда бежать. Там было три ролика, насколько я помню, сначала вот «Жила-была фирма, не простая, а очень простая…», потом был уже указатель – куда, и потом был третий замечательный ролик «Сиди и слушай». И собственно, они к Новому году реализовали успешно все свои склады, и после этого, по-моему, успешно закрылись.

— По тем временам помните цифру, сколько стоила там минуты рекламы на телевидении?

Лесин: Абсолютно по-разному. Тогда еще как бы не было цивилизованного такого рынка, и цена формировалась по-разному. Но, скажем, цена варьировалась там от 4 тысяч долларов за минуту до 40 тысяч долларов за минуту. И я даже не могу сформулировать, по какому принципу тогда принимались решения, что сколько стоит. Ну, некая популярность передачи.

— А деньги несли куда? На канал, в бухгалтерию или вам, а вы уже там с кем-то делились? В конвертах, не в конвертах?

Лесин: Реально мы всегда были сторонниками очень чистой ситуации. Поэтому у нас всегда были договоры с каналами, где была очень четко проставлена сумма, и мы всегда очень четко рассчитывались со всеми нашими клиентами. Даже после моего ухода в 1995 году это была традиция компании, там всегда все было очень прозрачно и понятно.

— Вы были уже эксклюзивным поставщиком рекламы ВГТРК или нет тогда, в начале 90-х?

Лесин: В 1995-м уже были.

— А как удалось стать? Тендера же не было. Договаривались с кем? С Попцовым или…

Лесин: Да, 94-го закона не было, тендера не было, а там была очень такая как бы тесная ситуация. Потому что ВГТРК закупила технику в виде ПТС, и им нужно было оплачивать эти ПТС, а денег не было. И они обратились к нам, мы сказали: окей, мы найдем деньги, но за это мы получим эксклюзив на ВГТРК в программе «Вести». Не во всем эфире ВГТРК, а только в программе «Вести».

— Такого в России тогда еще не было или было на Первом?

Лесин: Тогда на Первом еще много компаний работало, там и «Интервит» работал, и «Премьер СВ» работал… Ну, там достаточно свободное было размещение, там не было еще… То есть мы, на самом деле, первые показали пример эксклюзивных взаимоотношений с каналом. И Валерий Максимович Попцов пошел тогда на риск, достаточно большой, потому что это была новая система отношений, ее надо было по новой выстраивать. Но все стороны были понятны, во-вторых, все удовлетворены. ВГТРК купил технику, мы получили эксклюзив на рекламные возможности в программе «Вести». И это принесло достаточно серьезный положительный результат для ВГТРК.

— Но решение было именно Попцова, то есть не выше, не в смысле, что там через Бориса Николаевича, условно говоря.

Лесин: Ну, что вы, нет, конечно. По тем временам где был Борис Николаевич и где была реклама на ВГТРК.

— Ну, вы его водили на КВН, может быть, связи остались…

Лесин: Не надо искать никаких там подводных камней, это никак не связано. На самом деле, когда я уже лично познакомился с Борисом Николаевичем, я думаю, что он даже и не вспомнил, что я был участником его посещения КВНа тогда, и мы с ним это не обсуждали, на самом деле. Просто у нас уже был опыт, мы же ставили «Санта-Барбару» на ВГТРК.

— И реклама тоже была ваша, «Проктэр энд Гэмбл»?

Лесин: Да. Первое условие было, что мы бесплатно предоставляем ВГТРК «Санта-Барбару», а в расчет берем то, что мы продаем внутри «Санта-Барбары». И первые договорные условия были именно такого типа. Собственно, у нас уже был опыт работы с ВГТРК. Потом мы начали, естественно, делиться с ВГТРК.

— Я не знал про «Санта-Барбару». А как вам пришла идея именно ее закупить, показать, запустить?

Лесин: Ну, во-первых, уже был опыт Первого канала, где успешно прошли «Богатые тоже плачут», и тип контента нам был примерно потянет. А поскольку в начале 90-х мы занимались всем, и контентом, и рекламой, и продашен, и баингом, чем только ни занимались, поэтому мы пытались использовать все возможности, для того чтобы как-то развиваться. Уже к этому времени достаточно имели широкие связи и я, и мои партнеры. У нас был такой вице-президент – Оганес Соболев, который до этого длительное время отработал в Госкино, и как бы мы уже там выходили на такой рынок контента, достаточно серьезный, то есть мы закупали западный контент в большом количестве.

— Еще помню «Криминальные истории», да, был сериал по России.

Лесин: «Криминальные истории», мы делали «Познер – Донахью», которые выходил на «России», мы стартовали и делали «Сам себе режиссер», «Своя игра», «Устами младенца», «Сто к одному»… То есть огромное количество форматов телевизионных мы тогда делали. И, собственно, продакшен по моей первой как бы природе, по моему телевизионному вхождению это вот для меня была такая, ну, визитная карточка что ли. Потому что, кроме этого, я по те временам был еще достаточно серьезным специалистом по телевизионному продакшену.

— А в 1996 году на КВН вы Ельцина водили или уже нет?

Лесин: Ну, это уже было включено в предвыборную кампанию, и я уже был тогда реальным участником предвыборной кампании.

— А как кто? И насколько это было связано с «Видео-Интернэшнл»?

Лесин: В «Видео-Интернэшнл» я был генеральным директором до 1995 года, в 1995 году я уже перешел на работу в госструктуры.

— А какая должность была тогда?

Лесин: Я был зам. директора компании «ТВ-Новости» РИА «Новости».

— Ролики Ельцина «Верю. Люблю. Надеюсь» вы снимали, продюсировали или нет?

Лесин: Ну, я продюсировал, да.

— Есть такой слух, что реальным их режиссером, креативщиком был Константин Костин. Это правда или нет?

Лесин: Нет, это категорическая неправда. Реальным режиссером был Саша Гуревич, и это, на самом деле, была его с Володей Перепелкиным идея, что ролики должны быть абсолютно простыми, человечными, понятными, и там призывы должны быть от людей, то есть люди должны объяснять свою позицию.

— А почему «Верю. Люблю. Надеюсь», а не «Верю. Надеюсь. Люблю»? Это НЛП или что?

Лесин: Нет, просто мы использовали традиционный слоган, который переделали в том смысле, что «Думай головой, выбирай сердцем, беспокойся за другое место».

— А «выбирай сердцем» — это тоже ваш креатив?

Лесин: Да. «Выбирай сердцем» — это тоже наше, это тоже такой достаточно коллективный труда, куда там и группа креативная, и Леша Волин, и Миша Маргелов входили. То есть это была достаточно большая группа, которая занималась именно разработкой креатива на уровне лозунгов и всего остального.

— Но опять же вы занимались только телевизором, ничем больше? Концерты – это были Лисовский и Стас Намин, очевидно…

Лесин: Да, занимался Сережа Лисовский. «Голосуй, проиграешь» — это их тоже успешная разработка. То есть в той рекламной кампании были собраны, на самом деле, лучшие рекламные силы.

— И то, что вы в обычной жизни были конкурентами, не мешало работать вместе? Или нельзя сказать, что вместе работали?

Лесин: Во-первых, в обычной жизни мы были не только конкурентами, но и друзьями. На самом деле, у нас у всех были очень хорошие отношения, и мы очень много времени проводили вместе, даже в отпуск ездили вместе. Я не могу сказать, что у нас была совсем такая жесткая конкуренция, мы были, в общем… не партнерами, конечно, но достаточно достойными участниками рынка.

— Ситуация с коробкой, которая задела Лисовского, вас не касалась никак, и вы не пострадали?

Лесин: Нет. Мы не участвовали в этой разборке.

— И денег не получали, да?

Лесин: Ну, коли не участвовали, значит, и не получали.

— Очевидно. Но вот за участие в выборах тоже принято считать, что каждый что-то получил, вот так глобально. Там НТВ – четвертую кнопку… Что получило «Видео-Интернэшнл» тогда?

Лесин: «Видео-Интернэшнл» получило огромное количество проблем. Потому что я уже в этот момент ушел начальником управления в администрацию президента, и уже не мог никаким образом принимать участие в жизни «Видео-Интернэшнл» как фукнционер. И соответственно, на нас тут же легла тень, что мы, начиная, по вашей версии, с 1989 года, используем административный ресурс. При этом мы были на определенном пике, и естественно, никто не верил, что я не имею отношения к «Видео-Интернэшнл». И, естественно, я вынужден был, со своей стороны, на политической уже тогда работе… ну, как бы ко мне апеллировали, со мной пытались какие-то вопросы решать. Ну, в общем, «Видео-Интернэшнл» ничего не получило в этот момент.

— Вы реально не имели отношения к компании уже тогда, к «Видео-Интернэшнл»?

Лесин: Вот это вопрос, который мне всегда задают, и на него очень тяжело отвечать. Ну, вот представьте, что в компании «Видео-Интернэшнл» работало порядка 20 человек, с которыми я учился в институте в конце 70-х – начале 80-х. Если я скажу, что я вот такой честный, что никогда потом после этого нам не приходилось общаться, или когда они говорили со мной по бизнесу, я говорил: перестаньте, не говорите мне ни слова, я вам ничего не отвечу, — это будет неправда. Официально я не был акционером «Видео-Интернэшнл», начиная с 1995 года, и никаких руководящих постов, никаких там позиций ни в совете директоров, нигде я не занимал. То, что я общался с моими друзьями, — естественно, конечно. То, что я был определенным модератором и оставался определенным модератором на рекламном рынке длительное время, и огромное количество участников рынка и апеллировали ко мне, и пытались решить какие-то проблемы рекламного рынка через меня, — это тоже правда. Но непосредственно бизнесом я уже тогда не занимался.

— Кризис 1998 года – тоже вас не спрашивать, потому что вы не руководили компанией, да?

Лесин: Я не руководил компанией, но кризис же коснулся тогда в первую очередь каналов, и, собственно, всех остальных партнеров, потому что емкость рекламного рынка тогда изменилась на порядок. Я в этот момент уже был первым заместителем председателя ВГТРК, и ВГТРК очень сильно пострадал в 1998 году, учитывая общее недофинансирование и еще падение рекламных доходов на порядок. То есть, в общем, мы тяжело пережили.

— Тяжело, но «Видео-Интернэшнл», по крайней мере, выжило и усилилось, в отличие от того же «Премьер СВ».

Лесин: Ну, выжило и усилилось, это правда. Опять же моя позиция в этом вопросе заключается в том, что «Видео-Интернэшнл» была достаточно системная компания, очень опытная, и к этому моменту уже как бы имеющая богатый опыт работы. И такая структурность позволила компании тогда выжить.

— Еще вернусь к выборам 1996 года. А как вообще получилось, кто рекламщиков собрал в эту команду? Кто привел вас в штаб Ельцина, допустим?

Лесин: Собственно, тогда были два основные человека, которые, так скажем, администрировали этот процесс. Это был Чубайс и Игорь Малашенко. И там, условно говоря, я на большом столе, если можно так сказать, в присутствии там уже большого штаба, достаточно административного, но все-таки штаба, делал такую очень длинную презентацию, большую, где представлял рекламную кампанию, лозунги, и на первом этапе получил полный отказ. Чубайс сказал, что полная чушь, все не нравится категорически, непонятно, как это будет работать, и нужно делать все по-другому. На что я там был вынужден еще час, как говорится на нашем сленге, делать цыганочку с выходом и объяснять, что все это будет работать, да, нестандартно, но в той ситуации, в которой находится кандидат, это наиболее оптимальный вариант. И в итоге, так сказать, пошли на риск, сказали: окей, хорошо.

— Кто кому был нужнее? Они вам, по идее, если вы делали цыганочку с выходом.

Лесин: Ну, странный вопрос. Во-первых, клиент всегда нужен любому рекламному агентству в любой системе. Во-вторых, у нас же до этого был уже опыт политической рекламы – это был референдум, мы делали тогда ролик «Да, да, нет, да». Это тоже была наша работа, и это было поручение Людмилы Пехои. Я тогда первый раз попал в Кремль, и собственно, мы получили какой-то сумасшедший по времени заказ – буквально там за 4 дня до проведения референдума сделать какой-то рекламный ролик. За ночь мы сделали рекламный ролик, и вот посеяли его по всем эфирам невозможным образом.

— А ролик был с Сергеем Минаевым или что?

Лесин: Нет, это был ролик со сварщиком, с балериной… И в конце шло: результат референдума – «да, да, нет, да». Вот это был наш первый опыт, и мы тогда засветились, что мы тоже можем в политической рекламе чего-то делать.

— А выборы 1993 года, ролики «Выбора России» — это не вы?

Лесин: Нет. Мой первый личный опыт участия в политической рекламе – это «Наш дом – Россия».

— Но в принципе обойтись без политической рекламы было можно? Или для бизнеса это как раз было такое предложение, от которого нельзя отказаться?

Лесин: А как разница, на самом деле?

— Ну, деньги пахнут, в принципе…

Лесин: Что значит – пахнут? Есть клиент…

— Ну, если бы Зюганов обратился к вам, вы бы согласились с ним работать?

Лесин: Нет.

— А почему?

Лесин: Ну, потому что у нас были определенные внутренние позиции, мы их четко придерживались, были принципы. Но это не значит, что никто на рынке не согласился бы с ним работать. Это же рынок.

— А с ним кто-то работал по факту, с Зюгановым?

Лесин: А они ни к кому не обращались. Они обращались только за покупкой рекламного времени, а работали они у себя внутри. Это во-первых. Во-вторых, были определенные политические ориентиры, и мы были на стороне Ельцина, я этого скрывать не буду. И это была и работа, и удовольствие, и бюджет.

— Самый любимый рекламодатель, любимый ролик из тех времен можете вспомнить?

Лесин: Я думаю, что самое любимое мое – это, конечно, Банк Империал.

— А чья была идея? Бекмамбетов или сам банк, или вы?

Лесин: Нет, это была тоже коллективная идея, мы очень долго мучались с этим клиентом, потому что клиент не понимал, что ему надо. Огромный Банк Империал, где нет физических лиц, есть только юридические лица, и непонятно, какой продукт рекламировать, непонятно, что банк хочет. Но очень хочет. И мы долго экспериментировали и пришли с такой идеей. В этот момент у нас уже появился режиссер Тимур Бекмамбетов, он к этому моменту снял фильм «Афганский излом» и просто ходил, искал работу. А мы всегда экспериментировали с режиссерами, особенно рекламные режиссеры. Это всегда было сложной профессией, потому что там кажется, что снять рекламный ролик – это легко, а иногда это тяжелее, чем даже большой формат. И, собственно, мы его взяли, и он здорово помог тогда. У нас была идея, была разработка – «Всемирная история. Банк Империал», а это все красивое наполнение, конечно, это и его заслуга, в том числе. Там сложилось много составляющих.

— А банк к этому как отнесся? Пришлось уговаривать или они сразу сказали «круто, берем»?

Лесин: Нет, они сразу согласились, на самом деле, и им это очень понравилось. Поэтому с банком были очень хорошие взаимоотношения. Мало того, было понятно, что после этого банк приобрел действительно имидж. Было очень смешно, когда нас начали подозревать в какой-то политической составляющей. Потому что один из роликов был, если помните, где царь стоит со своим лакеем напротив пруда, что гуси улетели, а лакей говорит: «Кормить надо лучше, тогда не улетят». И идет финальный слоган: 1861 год, в Росси отменили крепостное право, а в Лондоне открыли метро. Это все накладывалось на первую эмиграцию Гусинского. И первое, что я тогда услышал после эфира этого ролика: что такое, как вы можете это себе позволять, это политическая провокация! Я говорю: ребята, какая политическая провокация? Я даже не понимаю, о чем вы говорите. Господи, гуси улетели, кормить надо лучше… И после этого мы сообразили, что попали в какую-то совершенно политическую составляющую, и нас начали подозревать во всех тяжких грехах. Это к вопросу о том, кто куда приходил и что делал.

Немного Смирнова на «Кашине»: Лучший русский — Нестор Махно

http://triboona.ru/post/3867
http://triboona.ru/post/3867

Я вообще много раз сам себе говорил: переставай спорить об Украине. В конце концов я об этом обычно беседую только со своим приятелем Денисом Поликарповым, он крайне умеренный сторонник «Крымнаша», я по каким-то моментам с ним спорю. Но стараюсь только с ним.

И на комментарий Ильи Васюнина про то, что люди на Донбассе боролись за независимость, чтобы в их городах не было пылающих рун не ответил бы, но только совсем мне конструкция показалась искусственной на почве общих при этом взглядов (я надеюсь). В итоге мы с Ильей долго полемизировали какой нацизм чище: отечественный или украинский. Затем Олег Кашин меня записал в украинцы, попутно приписав фразу, что в Донбассе воюют Россия и Украина. Чего я не говорил, конечно.

Так вот. В эту трудно поверить, но буквально с самого начала Майдана старался максимально спокойно относится в происходящему там. Я даже объясню почему: слишком все вокруг нервно воспринимали, как происходящее в своей стране. Империализм, настоящий или латентный. Наверное правда сложно поверить, но меня интересовало в событиях на Майдане только одно: как он скажется на моей стране. Которая называется Российской Федерацией, как бы грустно это не звучало.

Нет, то есть я правда понимаю обе стороны конфликта. Разумеется понимаю тех, кто выходил на Майдан. Вполне понимаю и тех, кто выходил на площадь в Севастополе. Потом эти две стороны конфликта, переросшего в войну. Разумеется искусственную, при всем наличии региональных противоречий и очень гнилой элите (обеих стран).

Но еще раз, меня интересует моя страна. И конечно в целом эти события мне не нравились: падение уровня жизни, санкции, коллективная ответственность. Чем ниже уровень жизни, тем меньше шансов на поступательное спокойное развитие. Тем больше насилия. Тем меньше свободы.

Но больше всего бесило другое. Что все пытаются говорить от твоего имени. И сторонники русского мира и те, кто носит украинский флаг на московских акциях протеста. Империалисты хуевы!

Ну аргументы против русского мира настолько понятны, что мне даже кажется банальным их перечислять. Строить его с Турчаком и Рамзаном? Но и другая позиция восторга мне тоже не понятна – там схожие проблемы, но можно не замечать «Азов» или сроки по 5 лет за распространение газет только лишь потому что против Путина все способы хороши. При этом я понимаю, что это вот демонстративное «виноваты обе стороны» очень ущербная позиция в период эскалации и всеобщего обострения. И никому ведь теперь не докажешь, что тезис-то в целом верный. Просто ответственности на России больше, потому что она могла не допустить войну, а Киев после Крыма нет. Из-за слабости кстати не мог.
Революция на первом этапе всегда слабость, тут даже историком быть не обязательно. Россия в истории по этим событиям останется агрессором, про «виноваты обе стороны» особо и не вспомнят.

И мы во вражеском окружении, с падающей экономикой, большим количеством внутренних противоречий, скоро будем ядерной бомбой всему миру грозить, а что еще остается? Отключают электричество в школах Забайкалья – давайте бомбить Сирию. Обществу нужен покой и терапия, достало уже это мессианство. Не надо говорить за меня, конструкции какие-то сложные изобретать. То руны горящие, то русский народ против Российской Федерации и русский народ не имеющий своего национального государства. Или там Украина настоящая Другая Россия, наш общий пример борьбы за свободу на постсоветском пространстве. Решать надо за себя. Пусть на Украине решают за себя. Пусть в Крыму решают. Пусть решают в Донбассе. Сами. Ключевое слово – сами. Без добровольных и недобровольных помощников.

Тут наверное нужно развить эту идею в какой-то большой вывод. Но тогда тоже получится некое обобщение и призыв. Отвратительно. Не слушайте никого, любите своих близких, не совершайте подлостей, помогайте обездоленным и заключенным, обращайте внимание на беспредел, противодействуйте ему в меру своих сил.

Самый лучший и правильный русский – это Нестор Махно.

Много ада 29 октября

12189642_1251532294861799_303163756829304551_n

Следственный комитет просит арестовать директора Библиотеки украинской литературы Наталью Шарину, говорится на сайте ведомства. В ее отношении возбуждено дело по п. «б» ч. 2 ст. 282 УК РФ (возбуждение национальной ненависти и вражды, а равно унижение человеческого достоинства).

«По версии следствия, в 2011-2015 годах директор Библиотеки украинской литературы Шарина, являющаяся должностным лицом, в нарушение Федерального закона «О противодействии экстремистской деятельности» распространяла среди посетителей книжные издания Дмитро Корчинского, признанные судом экстремистскими материалами и запрещенными к использованию», – говорится в сообщении на сайте СК, подписанном главой пресс-службы ведомства Владимиром Маркиным.

По его словам, в помещении Библиотеки в ходе обыска «изъята печатная продукция, содержащая призывы к антироссийской и антирусской пропаганде».

Днем в среду в стало известно об обыске в Библиотеке украинской литературы. Также утром прошли следственные действия в квартире сопредседателя Объединения украинцев в России Валерия Семененко. После этого сотрудники правоохранительных органов его задержали и допросили. Но в итоге Семененко отпустили из полиции, сказала его дочь «Медиазоне».

Заведующий отделом украиноведения, культурно-массовых и медийных программ Виталий Крикуненко рассказал «Медузе», как проходил обыск в Библиотеке украинской литературы, и заявил, что изъятые как экстремистские книги украинского националиста Дмитрия Корчинского были подброшены.

В интервью Андрею Козенко Крикуненко сообщил, что обыск следователи вели с девяти утра до десяти вечера. Сначала задавали общие вопросы о деятельности библиотеки, а затем стали спрашивать про экстремизм. «Спросили, нет ли у нас тут чего-то русофобского. Нет, конечно, нет у нас русофобии ни на выставках, ни в нас самих. Книги, которые можно читать — вот они, все здесь. Все получены библиотекой законно, оформлены. Они говорят: а вот книги по истории Украины есть? Предъявите», — цитирует издание Крикуненко.

«Дальше меня при обыске не было. В два часа дня меня и других сотрудников попросили перейти в другое помещение. Здесь остались только директор и бухгалтер. Но позже я заглянул и был свидетелем того, как следователи демонстрировали книги, которых в нашей библиотеке никогда не было. Они показывали на укромно лежащую целую стопку брошюр. Показывали книжку Дмитрия Корчинского, которую я никогда раньше в библиотеке не видел. Пришла сотрудница, через руки которой проходит каждая книжка. Было видно, что она ничего не понимает», — рассказал сотрудник библиотеки. Он добавил, что хотя все библиотечные книги должны быть пронумерованы и иметь печати, изъятые книги таких отметок не имеют: «Так тут надо знать, куда класть. Те самые книги и брошюры лежали у входа среди еще не отмеченных книг».

***

Президент России Владимир Путин подписал указ о создании Общероссийской общественно-государственной детско-юношеской организации «Российское движение школьников«. Документ опубликован на официальном портале правовой информации.

Как отмечается в указе, целью учреждения новой организации является совершенствование государственной политики в области воспитания подрастающего поколения и содействие формированию личности на основе присущей российскому обществу системы ценностей.

Учредителем «Российского движения школьников» от имени РФ является Федеральное агентство по делам молодежи.

***

Пресс-секретарь президента России Дмитрий Песков не комментируют сообщения о трудоустройстве экс-министра обороны России Анатолия Сердюкова в госкорпорацию «Ростех», передает ТАСС.

«Я не могу это подтвердить, потому что я не работаю в «Ростехе». Это госкорпорация, это совершенно отдельная структура. Она не относится к администрации президента и к Кремлю», — заявил Песков.
Ранее стало известно, что Сердюков назначен индустриальным директором по авиационной промышленности госкорпорации «Ростех».

***

Экс-министр сельского хозяйства Елена Скрынник исключена из «Единой России» за потерю связи с партией, сообщил секретарь генсовета «Единой России», вице-спикер Госдумы Сергей Неверов.

«Она длительное время проживает за рубежом. Решением местного политсовета Раменского отделения, в соответствии с уставом, Скрынник была исключена из партии», — цитирует Неверова в четверг пресс-служба единороссов.

Отвечая на вопросы журналистов, Неверов уточнил, что «основанием для исключения послужили действия, дискредитирующие партию, а также потеря связи с политической организацией».

В то же время он опроверг, что к исключению Скрынник из «Единой России» имеют отношение претензии финансового характера, которые предъявляет к ней швейцарская прокуратура.

Накануне источник, знакомый с ситуацией, сообщил, что в рамках расследования уголовного дела об отмывании средств власти Швейцарии наложили арест на счета Скрынник в размере 60 млн франков.

В пресс-службе федеральной прокуратуры Швейцарии, отвечая на запрос радиостанции «Говорит Москва», подтвердили, что счета бывшего руководителя Минсельхоза действительно арестованы.

Сама Скрынник опровергла сообщения об аресте ее счетов в Швейцарии и заявила про 60 млн франков, что у нее таких денег нет. Об этом сообщила «Русская служба новостей».

Ранее на этой неделе стало известно, что Генпрокуратура РФ направила запрос в Швейцарию о наложении ареста на 12 млн швейцарских франков на счетах бывшего заместителя министра сельского хозяйства РФ Алексея Бажанова, который работал в структуре «Росагролизинга» и был замминистра при Скрынник.

***

Партия ПАРНАС обратилась в Следственный комитет России с просьбой признать ее потерпевшим юридическим лицом по делу об убийстве сопредседателя партии Бориса Немцова, сообщает ТАСС со ссылкой на заявление представителя партии Вадима Прохорова.

По его словам, ПАРНАС уже подала соответствующее ходатайство. «Речь об этом идет давно, но сейчас, когда следствие, мягко говоря, буксует в установлении организаторов и заказчиков убийства, партия постарается использовать все свои возможности, в том числе и международные, чтобы помочь в их поимке», — заявил Прохоров.

Как отмечает ТАСС, в ходатайстве, которое подала ПАРНАС, указывается, что Немцов являлся не только сопредседателем партии, «но и в последние несколько лет главным жертвователем партии, вследствие чего ей нанесен существенный имущественный вред».

***

Два депутата Госдумы от КПРФ внесли в Госдуму законопроект, предусматривающий штрафы за «демонстрацию искаженных сексуальных предпочтений». А за их демонстрацию в учреждениях образования и культуры выбор санкций шире: штраф или арест.

Депутаты Иван Никитчук и Николай Арефьев предложили поправки в Кодекс об административных правонарушениях (КоАП). Новой статье 6.12.1 «Публичное выражение нетрадиционных сексуальных отношений», судя по законопроекту, достаточно двух частей. Первая должна предусматривать штраф 3–5 тыс. руб. за простую «демонстрацию своих искаженных сексуальных предпочтений в общественных местах». Вторая часть — штраф 4–5 тыс. руб. или арест до 15 суток, если речь идет о тех же действиях в местах, «предназначенных для оказания образовательных услуг, услуг учреждениями культуры и учреждениями органов по делам молодежи». Что такое «нетрадиционные сексуальные отношения», как и «искаженные сексуальные предпочтения», в проекте не раскрывается.

В пояснительной записке авторы делают акцент на том, что «пропаганда гомосексуализма представляет для детей и юношей» опасность, а также идут ссылки советский опыт, карающий за гомосексуальные отношения.

***

В мэрии Москвы опровергли информацию, что одобрено проведение «Русского марша» в Люблино 4 ноября, передает «Русская служба новостей» заявление замглавы столичного департамента региональной безопасности и противодействия коррупции Василия Олейника.

По словам Олейника, в мэрии получили заявку от некоего Смирнова на митинг в Люблино численностью до 5 тыс. человек, однако его цель — празднование Дня народного единства.

«Смирнову согласовано проведение шествия с 12 до 13 часов, а с 13 до 15 — проведение митинга на площадке у памятника Солдату Отечества. Если будут пытаться что-то провести, это будет нарушение 54-го федерального закона, нарушители будут привлекаться к ответственности», — отметил Василий Олейник.

Ранее один из лидеров националистического движения Дмитрий Демушкин сообщил, что московские власти разрешили провести шествие националистов «Русский марш» в Люблино 4 ноября.

***

Глава Чеченской Республики Рамзан Кадыров опубликовал в своем инстаграме новый трейлер фильма «Кто не понял, тот поймет», в котором он снялся в главной роли.

В новом видео показано, как Кадыров садится в лодку на закате, плывет через высокие волны в ночное время и вплавь добирается до берега на рассвете. В конце видео Кадыров оказывается в пустыне.
Ранее в соцсети появился ролик, в котором Кадыров бежит с автоматом и стреляет в воздух.

Кадыров рассказал, что это будет остросюжетная картина, режиссером которой является автор знаменитых голливудских фильмов. Также в фильме заняты мировые звезды первой величины.

***

Глава Федеральной миграционной службы (ФМС) Константин Ромодановский заявил «Интерфаксу», что семья беженцев из Сирии, которая с 10 сентября находится в транзитной зоне аэропорта Шереметьево, может получить временное убежище на территории России.

«Ситуация с гражданами Сирии, находящимися в транзитной зоне аэропорта Шереметьево, у нас на контроле. В настоящее время возбуждено и расследуется уголовное дело по факту незаконного пересечения ими государственной границы РФ по поддельным документам. <...> После вынесения судебного решения по данному делу миграционная служба повторно рассмотрит вопрос о предоставлении указанным лицам временного убежища на территории России. В случае положительного решения они будут помещены в один из центров временного размещения для беженцев», — цитирует Ромодановского агентство.

Сирийский курд Хасан Ахман Абдо, его супруга Гулистан Шао Исса и четверо их детейприлетели в Россию из Ирака с сирийскими паспортами, в которых стояла виза, полученная в российском консульстве в Ираке. Пограничная служба не пропустила их, так как их паспорта были получены в сирийском Африне, куда семья не выезжала, и оставила в транзитной зоне. 13 сентября сирийцы попросили в России убежища.

Уголовное дело в отношении граждан Сирии расследуется по статье 322 УК РФ о незаконном пересечении государственной границы.

***

Животные в зоомагазине Петербурга сварились заживо в результате аварии на теплосети в Адмиралтейском районе города.

«Сегодня произошла авария на трубопроводе, в нашем магазине высота кипятка поднялась на метр. Наши животные, которые тут жили, продавались, все сварились заживо», — рассказал «Интерфаксу» сотрудник зоомагазина.

По его словам, ущерб от аварии в зоомагазине пока не подсчитали.

«Погибли все аквариумные рыбки, их было около трехсот. Погибли домашние грызуны: крысы, хорьки. Пока нам и восстанавливать нечего, все разрушено», — отметили в зоомагазине.

Пресс-служба управления МЧС по городу сообщила, что авария на трубопроводе диаметром 800 мм произошла на 13-й Красноармейской улице в первой половине дня в четверг. Кипяток вылился на проезжую часть на площади 200 кв.м. Среди прохожих и жителей пострадавших нет.

***

Молекулярно-генетическая экспертиза обнаружила биологические следы обвиняемого в убийстве Бориса Немцова Заура Дадаева в автомобиля ZAZ Chance, на котором киллер скрылся с места преступления. Об этом со ссылкой на источник, знакомый с ходом следствия, сообщает РБК.

«Эксперты также установили, машиной пользовались обвиняемые Анзор Губашев и Темирлан Эскерханов. Следов двух других обвиняемых, Шадида Губашева и Хамзата Бахаева, в машине обнаружено не было», — уточняет деловое издание.

Ранее о том, что экспертизы свидетельствуют против обвиняемых в убийстве Немцова,писал «Коммерсант». Впрочем, по сведениям газеты, генно-молекулярные и дактилоскопические экспертизы позволяют сделать вывод, что в ZAZ находились Шадид и Анзор Губашевы и Беслан Шаванов, а следов Эскерханова, по данным «Коммерсанта», в машине, напротив, обнаружить не удалось.

***

Эксперт Центра ОНФ по независимому мониторингу исполнения указов президента РФ «Народная экспертиза» Михаил Агафонов назвал Псков «мёртвым городом». «Меня удивил ваш город — ночью ни одной машины. Мертвый город. Даже людей нет. Я спрашивал: а у вас люди-то есть в городе?» — сказал он в ходе объезда 29 октября, передает корреспондент Псковского агентства информации.

***

Неонацист Алексей Мильчаков, возглавлявший на Донбассе штурмовую группу «Русич», обратился в УМВД по Адмиралтейскому району Санкт-Петербурга с заявлением об исчезновении у него в Александровском саду Санкт-Петербурга сумки с пистолетом, документами и деньгами.

Как сообщает «Фонтанка» отсутствие сумки Мильчаков обнаружил около 23.15 в среду. В заявлении он указал, что в ней был травматический пистолет «Гроза-021», удостоверение офицера ДНР и 5 тысяч рублей.

Группировка неонациста «Русич», использующая сходную с нацистской символику, участвовала в боевых действиях на Юго-Востоке Украины до июля 2015 года. «ДШРГ Русич моим решением полностью выведена с Донбасса на переподготовку и доукомплектование. Свои задачи группа выполнила, ресурсы этой войны получила и дальше в таких условиях и непонятно за чьи интересы мы воевать не будем», – написал летом Мильчаков на своей странице в «ВКонтакте».

***

Жителя Санкт-Петербурга подозревают в убийстве знакомого из Челябинской области, расчлененное тело которого нашли в Неве на прошлой неделе.

По версии следствия, 23 октября 2015 года 56-летний Сергей Никитин распивал алкоголь у себя дома с 53-летним знакомым из Челябинской области. Произошел конфликт, и Никитин несколько раз ударил гостя по голове акустической колонкой. Пострадавший скончался на месте.

«После этого подозреваемый распилил тело на части и выбросил их в Неву», – приводит подробности ведомство.
Мужчина задержан и признался в убийстве, ему вменяют часть 1 статьи 105 УК (убийство), решается вопрос о мере пресечения.

Тело челябинца с 60 ножевыми ранениями обнаружено 24 октября в реке Неве. У трупа отсутствовала голова и нижняя часть туловища.

***

В Калининградской области задержан 38-летний мужчина, который убил своего друга за отказ выпить. После убийства он пошел к другому знакомому и стал пить с ним.

Как сообщает региональное управление СК, 48-летний житель поселка Дубки Неманского района Калининградской области пустил в свою квартиру пожить на несколько дней друга детства. Мужчины вели асоциальный образ жизни и нередко выпивали, отмечают следователи. Вечером 26 октября 2015 года между друзьями возник конфликт, хозяин в грубой форме отказался пить спиртное, которое купил его гость. Последний схватил нож и несколько раз ударил своего друга в спину.

«Подозреваемый, покинув место преступления, отправился в гости к другому приятелю, где продолжил распивать спиртное», — отмечает ведомство.

Протрезвев, мужчина добровольно пошел в полицию, где и рассказал, что обиделся на друга за отказ выпить и поэтому ударил его ножом. На мужчину завели уголовное дело по части 1 статьи 105 УК (убийство).

***

32-летний житель Нарьян-Мара подозревается в убийстве четырех человек. Он пытался помирить мать и сына, к которым пришел в гости, но не преуспел в этом и зарезал их обоих, а также еще двоих гостей.

Уголовное дело возбуждено по пункту «а» части 2 статьи 105 УК РФ (убийство двух и более лиц), сообщает пресс-служба СК. Тела погибших были обнаружены в квартире жилого дома в среду, 28 октября.
Подозреваемый был задержан в тот же день и написал заявление о явке с повинной. Он рассказал, что выпивал у своих знакомых, матери с сыном, и во время застолья они поссорились. «Он решил уладить между ними конфликт, но оказался “крайним”. В порыве гнева ударил кухонным ножом хозяина квартиры, затем двух его друзей. Так как 52-летняя женщина стала свидетелем преступления, нанес ей несколько ножевых ранений, после этого скрылся с места преступления», — рассказали в следственном ведомстве.

Тела обнаружили в тот же день из-за начавшегося пожара: в квартире плохо работало отопление, и жильцы включали для тепла газовые конфорки. На одну из них попало полотенце, стало тлеть, запахло дымом. Почувствовавший его сосед зашел в квартиру и обнаружил тело убитого хозяина. Прибывшие по его звонку полицейские нашли еще три трупа с ножевыми ранениями.

Задержанный ранее был судим, отмечают в СК, в том числе за убийство. В ближайшее время в суд направят ходатайство о его аресте.

***

Двоих бывших оперуполномоченных отдела полиции «Белевский» в Тульской области будут судить за фабрикацию четырех уголовных дел в отношении бездомного мужчины. Полицейские возбудили дела и подделали доказательства ради повышения раскрываемости.

Уголовное дело возбуждено по части 1 статьи 286 УК РФ (превышение должностных полномочий), передает ТАСС со ссылкой на прокуратуру области.

Потерпевший — 47-летний мужчина без определенного места жительства. Полицейские незаконно обвинили его по части 1 статьи 139 (незаконное проникновение в жилище), части 1 статьи 228 (незаконное приобретение, хранение наркотических средств) и по части 3 статьи 30, части 3 статьи 291 (покушение на дачу взятки должностному лицу). Сейчас уголовные дела прекращены, доказательства причастности бездомного были сфальсифицированы, установили следователи.

***

Бывший старший инспектор ГИБДД из Североуральска Свердловской области, пытаясь задержать нарушителя ПДД, преградил ему дорогу на собственном «Ягуаре» и избил, когда мужчина протаранил автомобиль полицейского и помял его.

Как сообщает пресс-служба СУ СК по Свердловской области, рано утром 13 ноября 2014 года 30-летний старший инспектор находился при исполнении служебных обязанностей и решил помочь двоим коллем — инспекторам ДПС, которые преследовали нарушителя на служебном автомобиле. При этом старший инспектор был не в служебной машине, а за рулем собственного «Ягуара».

На перекрестке улиц Октябрьская и Ватутина полицейский остановился и преградил дорогу «Митсубиси-Галант» нарушителя. Тот не успел затормозить и врезался в «Ягуар», заметно помяв дорогую иномарку.

«После этого старший инспектор ДПС, находившийся при исполнении служебных обязанностей в форменном обмундировании, из личной неприязни, возникшей в связи со случившимся ДТП, руками и ногами причинил правонарушителю множественные удары», — сообщили следователи. Он не перестал бить задержанного и тогда, когда двое других полицейских надели на него наручники.

***

В Кыштыме Челябинской области в суд направлено уголовное дело в отношении сотрудников полиции и МЧС, которые построили баню и организовали в ней бордель.

«В сентябре 2013 года в целях привлечения максимального количества клиентов, договорились с местными организаторами занятия проституцией о том, что помещение бани будет предоставляться “девушкам по вызову”», – пишет региональная прокуратура.

В июле 2014 года деятельность бани-борделя пресекли сотрудники УФСБ. Полицейские были отстранены от своих обязанностей и находились под подпиской о невыезде.

Действующим сотрудникам правоохранительных органов предъявлено обвинение по пункту «а» части 2 статьи 241 УК (систематическое предоставление помещений для занятия проституцией лицом с использованием своего служебного положения) и часть 1 статьи 285 УК (злоупотребление должностными полномочиями). Двум другим обвиняемым вменяют часть 1 статьи 241 УК (организация проституции).

***

В Свердловской области на 10 лет колонии осужден экс-сотрудник полиции, который убил старого знакомого во время сбора брусники. Бывшие сослуживцы поспорили из-за службы на Северном Кавказе.

По версии следствия, в августе 2014 года в Свердловской области в лесу у поселка Павда 41-летний местный житель собирал бруснику и встретил своего старого знакомого — капитана полиции, который работал заместителем начальника изолятора временного содержания «Новолялинский».

«Между мужчинами возник разговор, в том числе и о том периоде их трудовой деятельности в органах полиции, когда они служили на Северном Кавказе. Во время разговора мужчины поссорились, на почве чего 41-летний обвиняемый вооружился принадлежащим его оппоненту ножом и причинил ему телесные повреждения, повлекшие смерть потерпевшего», — сообщает региональное управление СК.

Бывшего полицейского обвиняли в убийстве (часть 1 статьи 105 УК) и приговорили к 10 годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима.

***

Чертановский районный суд Москвы приговорил к 6 годам лишения свободы в колонии общего режима Валерия Говорова — бывшего сотрудника 8 отдела полиции УВД на Московском метрополитене, который в 2014 году ограбил и изнасиловал пассажирку.

Суд признал 32-летнего подсудимого виновным по части 1 статьи 285 УК РФ (злоупотребление должностными полномочиями), части 1 статьи 161 УК РФ (грабеж), части 1 статьи 132 УК РФ (изнасилование) и части 1 статьи 131 УК РФ (насильственные действия сексуального характера), сообщает в четверг Генпрокуратура РФ.

Согласно приговору, 30 октября 2014 года Говоров, будучи на службе, остановил гражданку Кыргызстана на станции метро «Улица Академика Янгеля» и проверил у нее документы. Обнаружив нарушение миграционного законодательства, он провел ее в комнату полиции, где вытащил у женщины из сумки 6 тысяч рублей и отпустил без составления протокола.

Через пять дней, 4 ноября 2014 года, Говоров задержал в метро эту же пассажирку. Он снова отвел ее в комнату полиции и на этот раз отобрал 800 рублей. Угрожая привлечь ее к административной ответственности, полицейский изнасиловал задержанную.

***

В Ленинградской области в ИВС Всеволжска повесился подозреваемый, задержанный накануне по делу о насильственных действиях сексуального характера по отношению к своему пасынку.

По версии регионального УМВД, 29 октября 2015 года во Всеволожске в камере изолятора временного содержания во время планового обхода был найден повешенным 58-летний подозреваемый.

«Сотрудники полиции вызвали на место бригаду врачей. Прибывшие медики констатировали факт смерти гражданина», – сообщается в полицейском пресс-релизе.

Издание 47news, со ссылкой на источник отмечает, что в камере мужчина находился один, а веревку сделал, разорвав одеяло.

Мужчина задержан 28 октября в поселке Агалатово Всеволожского района. Следственное управление регионального СК завело на него дело по статье «насильственные действия сексуального характера, совершенные в отношении лица не достигшего 14-летнего возраста» (пункт «б» часть 4 статьи 132 УК). Местный житель подозревался в насильственных действиях по отношения к своему 11-летнему пасынку.

У них это невозможно

Сфотографировал полчаса назад, - О.К.
Сфотографировал полчаса назад, — О.К.

Советский канализационный люк под ногами или сталинские дома на Тартуском шоссе Таллинна почему-то уже не выглядят свидетельствами советского прошлого этой страны — ну мало ли, можно же представить советский люк, завезенный кем-нибудь забавы ради в Стокгольм, а уж архитектура ар деко — она вообще интернациональная, если не очень вглядываться в лепные узоры из колосьев. Здесь должен быть абзац вида «почему у Эстонии получилось», но я не умею писать такие абзацы, и, думаю, никто не умеет, чтобы не получалось глупо. Поэтому сразу к делу.

Хочу преподнести какому-нибудь эстонскому писателю свой скромный подарок — синопсис антиутопии про Эстонию, у которой не получилось. Чтобы несменяемая власть, коррупция, ресурсная экономика, безысходность и Евразийский союз вместо Европейского и ОДКБ вместо НАТО. Чтобы в политике — борьба «пророссийских» сил с «проевропейскими», и чтобы после каждых выборов эстонская молодежь выходила на свой майдан, и каждый раз без толку. Партия «Единая Эстония», духовные скрепы, русский мир и все такое прочее.

Думаю, эстонский писатель не примет такого подарка, скажет — «У нас это невозможно», но я от него не отстану, буду уговаривать. Сейчас-то невозможно, но никто и не говорит про сейчас.

Действие происходит в конце восьмидесятых, Советский Союз, перестройка, все окрылены и полны надежд. Всем ясно, что нельзя жить по-старому, но что значит — по-новому? Хозрасчет — да, наверное, а еще? Кто-нибудь предлагает — давайте вернем городу Курессааре историческое имя. Ему отвечают умеренные голоса — погодите, но ведь Кингисепп — это наша история, да и сам конкретный Кингисепп ничем не был плох, честный большевик, ленинские нормы, в массовых репрессиях не участвовал, давайте оставим Кингисеппа. Хорошо, оставили. Дальше споры о пакте Молотова-Риббентропа — да, понятно, что два тоталитарных режима безжалостно и цинично поделили Европу, но ведь не все так однозначно, нельзя списывать со счетов роль Пятса — он ведь, если присмотреться, сам заигрался, заторговался, ну и вообще — давайте разберемся, насколько сильны исторические связи Эстонии и России, и разве не логично, что Эстония вошла в состав СССР? Спорили, спорили, решили, что логично. Кто-то заикнулся о черно-сине-белом флаге, и это сразу скандал, потому что вы разве не помните, что под этим флагом воевали легионеры СС, и это оскорбит наших ветеранов. В 1991 году, после Беловежской пущи, когда Эстония станет независимой, новый флаг республики будет красный с волнующимся морем — как раньше, только без серпа и молота.

Вступить в СНГ? Почему бы не вступить в СНГ — народнохозяйственные механизмы ломать не стоит, да и о собственной валюте думать пока рано, капитаны советской промышленности, красные директора — влиятельная уже и политическая сила, они за рублевую зону. Армия — ну вот советские части переприсягнут республике, милиция, КГБ — то же самое. Гражданство — всем, конечно, и русский язык — язык межнационального общения.

Национальный герой — Мери, но, конечно, не Ленарт, а Арнольд. Национальный праздник — 22 сентября, день освобождения Таллина. Церемонии у Бронзового солдата, тем более что это же Кристьян Палусалу, и каменная кладка за его спиной — она родная, эстонская.

В киосках — «Советская Эстония», та самая, в которой был Довлатов. «Комсомольская правда», конечно, местный выпуск, тираж — тысяч сто. По телевизору — «Бриллианты для диктатуры пролетариата» и «Отель у погибшего альпиниста», на новый год в «голубом огоньке» постаревший Яак Йоала с нестареющей Софией Ротару, как в 86-м, поют «Лаванду». Группа «Любэ» в День города на Певческом поле, а на следующий год — Газманов.

Конечно, запрет на шествия ветеранов СС. Скандальный судебный процесс над каким-нибудь старичком, обвиняемым в убийстве советских партизан. Специальная статья в уголовном кодексе — против экстремизма, национализма и социальной нетерпимости. Первым осужденным по ней будет какой-нибудь активист, обливший памятник Ленину перед зданием МИДа (бывший эстонский ЦК) красной краской, но реального срока не дадут, отделается штрафом.

Дух или материя? Дух, дух. Есть очень простой ответ на вопрос, могла ли постсоветская Эстония стать постсоветской Россией (ладно, Белоруссией) — конечно, могла, если бы не решилась избавиться от советского духа. Могла ли постсоветская Россия стать Эстонией (ладно, Канадой с иконами, по Навальному) — могла, если бы (…)

Приветствуя меня в Эстонии, одно официальное лицо сказало, что его очень тронуло мое давнее высказывание, что я мечтаю, чтобы русские в России чувствовали себя как эстонцы в Эстонии. Я мог бы ответить, что милые мои, в России-то это 282 статья, но зачем грузить посторонних людей своими проблемами.

Письмо вождям Российской Федерации

o_485436

Господа Путин, Медведев.

Мои коллеги уже писали вам открытые письма по моему поводу. Вы (и тем более ваш Следственный комитет) никак не ответили, но это как раз понятнее всего; вас просили «разобраться», но нужды в этом нет, я прекрасно понимаю, что вы давно «разобрались» и давно знаете, что ваш губернатор Турчак — инициатор уголовного преступления в отношении меня, того самого преступления, о котором один из вас говорил мне, что обещает оторвать головы его участникам и организаторам. Это преступление давно раскрыто, вы это знаете, и я не вижу смысла делать вид, что вся проблема в том, что вы должны «разобраться». Повторю, вы уже разобрались, ваше решение понятно.

Вы решили встать на сторону своего губернатора Турчака, вы покрываете банду громил и убийц, в которую входит Турчак. Наверное, мне, человеку, пострадавшему от этой банды, было бы логично возмущаться по этому поводу и говорить, что это нечестно и несправедливо, но я понимаю, что такие слова вызовут у вас только смех. Российские законы принимаются и исполняются под полным и безусловным вашим контролем, но вы не в состоянии следовать даже своим собственным законам. Каждый раз обнаруживаются обстоятельства, которые выше закона. Как изящно сформулировал спасающий сейчас Турчака и его партнера Горбунова следователь Соцков, которому отдали мое дело и который его старательно разваливает — есть законодательство, но есть руководство, и воля руководства всегда сильнее любого закона. Строго говоря, он прав в своей оценке реальности — ваша воля в России сильнее закона, и простой факт следования законности оказывается недостижимой фантастикой.

Следователя Соцкова я знаю уже не один год. Человек моего поколения, когда-то был журналистом на «Народном радио». Мне нетрудно представить его первокурсником юрфака, изучающим римское право — восторженным, честным, мечтающим изменить мир. Во что он превратился теперь? В перепуганного чиновника, мечтающего досидеть на своем месте до пенсии и потому готового на любые гнусности, в том числе и уголовно преследуемые. Кто сделал его таким? Вы и сделали.

Пятнадцать лет вашего царствования почему-то принято оценивать только в каких-то материалистических категориях. Нефть стоит столько-то, доллар столько-то, ВВП вырос на столько-то процентов и так далее. Но дело не в нефти и не в ВВП. История оценит ваши пятнадцать лет именно с точки зрения судьбы таких, как Соцков — это вы проложили ему путь от восторженного первокурсника, читающего после лекций новости на оппозиционной радиостанции, к цинику в погонах, вслух признающемуся в том, что воля ваших подчиненных — его начальников, — для него, следователя и офицера, выше любого закона. Я не имею права его осуждать. Перед глазами у него — пример его коллеги и товарища Алексея Сердюкова, заслуженного следователя, совсем недавно посадившего махачкалинского Амирова, а теперь фактически лишенного работы за то, что он посмел раскрыть мое дело, в котором фигурирует имя Турчака.

Ваш выбор между Сердюковыми и Соцковыми — он принципиален, конечно. Первые вам не нужны, а вторые — ваша самая надежная опора, и чем гибче будут их хребты, тем спокойнее будет вам. Ваши пятнадцать лет — не льстите себе, это не время возрождения России или вставания с колен, это время самой масштабной моральной катастрофы, пережитой нашим поколением. Персональную ответственность за эту катастрофу несете вы.

В современном российском обществе любой, даже самый очевидный вопрос о добре и зле оказывается неразрешимым. Можно ли воровать? Можно ли обманывать? Убивать — это этично или нет? На каждый такой вопрос в России теперь принято отвечать, что все не так однозначно. Вашими стараниями нация деморализована и дезориентирована. Ложь и лицемерие — удобный для вас инструмент управления массами, вам это выгодно и удобно, но каждый случай использования этого инструмента становится болезненным ударом по всему обществу, и каждый очередной удар может оказаться смертельным. Вы решаете свои текущие проблемы, не обращая внимания на то, что роете яму самим же себе. «Все не так однозначно», — это вам хором ответит толпа, от которой вам когда-нибудь придется убегать. Я догадываюсь, что вы боитесь этой толпы, но просто имейте в виду, это же вы ее создали, и винить кроме вас самих — некого. Высшая доблесть для вас — говорить «это не мы», даже если вас ловят за руку. Вы всерьез хотите остаться в истории положительными героями, будучи носителями такой повадки?

Изолировав себя и свой номенклатурный класс от общества, вы изолировали себя и от реальности. Мы, по нашу сторону разделяющей нас с вами стены, каждый раз вздрагиваем, когда очередной ваш соратник, желая показать себя мыслителем, выходит на трибуну и рассказывает о «чипизации населения», «евроатлантическом заговоре» или «клеточной войне». Мы еще сохранили способность удивляться таким словам, вы же, в своей изоляции, только их и слышите и только им и верите. Ваши суеверия и мистицизм, картина мира читателя восьмидесятнического самиздата «про масонов» и ваше псевдоправославие, от которого пришел бы в ужас и Христос — все это давно превратило вас в тоталитарную секту, и, что важно, ваше сектантство помножено на знакомую вам, вероятнее всего, по Петербургу девяностых уголовную этику. Именно это сочетание сектантства и гангстерских представлений о благородстве по отношению к «своим» заставляет вас между законом и Турчаком выбирать Турчака.

И если бы только Турчака. В этом году нам пришлось выучить имя Руслана Геремеева — мы выучили его благодаря вам, потому что это благодаря вам максимальным преследованием, на какое могут рассчитывать эти люди, оказываются публикации «источников Росбалта», а не протоколы уголовных дел. Нынешняя Чечня, которую принято называть кадыровской, на самом деле ваша — это вы ее создали, и это она для вас стала идеальным образцом той России, которой вы хотели бы править, остальным регионам остается только подтягиваться до ее уровня, как сейчас подтягивается турчаковский (и тоже на самом деле — ваш) Псков. Вы посадили всю правящую верхушку Коми и делаете вид, что банда во главе субъекта федерации — это аномалия, хотя сами прекрасно знаете, что Гайзер — типичный для вашей системы губернатор, и Коми — типичный регион, и Кущевская — типичная, а не аномальная станица. Россия досталась вам со словом «федерация» в названии государства, но хороша федерация, если вы раздариваете регионы своим знакомым, детям друзей или даже случайным бандитам, основываясь только на принципе личной преданности. В «том самом» интернет-диалоге с Турчаком я назвал его назначение оскорблением, нанесенным федерализму, но это была неудачная фигура речи — сегодня в России все, что формально называется федерализмом, оскорбляет и граждан, и закон, и здравый смысл. И это тоже ваша, а не чья-то еще, персональная ответственность. Любой, кто придет после вас, будет вынужден с нуля создавать Россию заново, и это единственная ваша историческая заслуга, на которую вы потратили свои пятнадцать лет. Ваше любимое и единственное, других нет, оправдание — это девяностые, но важно понимать, что вы сохранили и упрочили все, за что принято ненавидеть тот период. Вы ничего не исправили, вы все усугубили.

Вам нравится считать себя наследниками империй, царской и советской. Но цари вешали уголовных преступников, а не раздавали им губернии. Вы гордитесь своим неосоветским милитаризмом, но если бы создателю советского ВПК Устинову кто-нибудь рассказал, что избиение человека арматурой можно провести через бухгалтерию как реальный оборонный проект и оплатить из средств гособоронзаказа, он бы решил, что ему рассказывают злой антисоветский анекдот. Ветераны турчаковского завода рассказывали мне, что двадцать лет назад юный будущий губернатор ездил по территории предприятия на черной «волге», расстреливая из пистолета бродивших по заводу кошек — вот из таких деталей будет состоять портрет вашего времени и вашей номенклатуры, и у вас нет оснований рассчитывать на большее. Ваша основная проблема состоит в том, что вы просто не любите Россию, относясь к ней как к попавшему в ваше распоряжение ресурсу, но, что бы ни говорили вам ваши духовники, вот этого вам Бог как раз не простит.

В последние дни я много раз слышал, что весь шум вокруг моего дела поднят в рамках какой-то борьбы окружающих вас группировок. Это тоже примета навязанной вами нам системы координат — ничего не бывает просто так, за всеми кто-то стоит, везде существует заговор. Будучи участником этого так называемого заговора, я могу сказать, что борьба группировок, конечно, идет, но общая цель всех группировок — спасти вашего губернатора Турчака и его партнеров от уголовного преследования. Полагаю, эту борьбу можно считать выигранной. Я прекрасно вижу, что максимум, что может грозить Турчаку — тихая отставка, максимально разнесенная по времени с любыми движениями по моему делу. Это единственная справедливость, на которую может рассчитывать гражданин, и это значит, что ни на какую справедливость вообще ваша система не способна. Дело ваше, но комфортно ли вам самим жить, понимая, что и вам рано или поздно на справедливость и закон рассчитывать не придется?

Олег Кашин.

Сбора денег пост: обратите внимание

Фото: Алексей Чернышев / Коммерсантъ
Фото: Алексей Чернышев / Коммерсантъ

Не знаю, красит меня это как автора (и пользователя социальных сетей) или нет, но жизнь и репутация давно наложили на меня одно интересное тематическое ограничение.

Я умею писать в жанре «посмотрите, какой кошмар творится», или «не забудем, не простим», или «вот еще один случай в нашем аду», или еще что-нибудь в этом роде, читатели к этому привыкли и понимают, чего от меня ждать. И чего не ждать, понимают тоже; все знают, что если я вдруг напишу — «посмотрите, страдают больные дети, давайте переведем им денег», то это меня условный Алешковский попросил написать или расшарить. Читатель знает, что реагировать на такое не надо, а надо дождаться ссылки на очередное «много ада» — это интересно, увлекательно и не требует никаких расходов.

Повторю, что не уверен, что это хорошая черта, но я отдаю себе отчет в том, что она у меня есть, и стараюсь избегать акций по сбору денег на что-то хорошее.

Умный читатель поймет, что таким изящным предисловием я хочу предварить объявление о сборе денег. Но даже умный читатель вряд ли угадает, на что я хочу призвать собрать деньги. Наверняка я себе льщу, но мне вообще почему-то кажется, что кроме меня сейчас никто не напишет поста о сборе этих денег.

Это деньги для Ковтуна Александра, Кириллова Максима, Илютикова Владимира, Никитина Алексея и Ковтуна Вадима. Это деньги для приморских партизан. Этим людям нужны деньги на адвокатов и на погашение претензий по гражданским искам, которыми сопровождается уголовное обвинение.

Партизанам нужна помощь. Я хотел бы обратить ваше внимание на то, что помощь людям, сидящим в тюрьме и ждущим новых приговоров не обязательно должна быть равна поддержке этих людей во всем. Я полагаю, что даже те, кто не согласен с методами, которые они использовали в 2010 году по отношению к милиционерам Приморского края — даже те, кто не согласен с тем, что милиционеров нужно убивать, могут помочь деньгами людям, ждущим пожизненных приговоров и находящимся в российской тюрьме. Это законно и милосердно, это не политический жест и не акция соучастия в деятельности приморских партизан. Это, еще раз подчеркиваю, помощь людям, сидящим в тюрьме, все остальные наши/ваши чувства и эмоции по этому поводу к делу не относятся.

То есть я и сам готов порассуждать на тему, что только так и может выглядеть настоящая, а не игрушечная оппозиция, и что только так в наших условиях может выглядеть настоящая политика, но такой сугубо академический и абстрактный разговор можно вести, как я полагаю, в другой обстановке, и здорово было бы, если бы частью этой обстановки было отсутствие опасности, грозящей этим пятерым молодым людям.

Помогите им, пожалуйста.

Карта Сбербанка: 5469 5500 1118 0202

Карта Альфа-банка: 5486 7320 5833 0630

Qiwi кошелек +7 900 648 40 91

Яндекс-кошелек: 410013486970747

Группа в Фейсбуке.

Ответственная за сбор денег подруга партизан.

Спасибо!