Россия медленно, но верно сползает в сторону, прямо противоположную всей предшествующей ее истории

Семен Горбунков, "Кашин"
Семен Горбунков, «Кашин»

Дмитрий ОЛЬШАНСКИЙ, газета «Консерватор», 2003.

В последние годы мне кажется, что Россия медленно, но верно сползает в сторону, прямо противоположную всей предшествующей ее истории. Население стремительно сокращается, дальше, очевидно, еще больше будет сокращаться территория, умирают в отсутствии сверхцелей наука и спорт, образование реформируется по устаревшим американским моделям. Все эти хорошо известные нам перечисления можно множить, и потому я не буду более повторяться. Скажу яснее: со времен Ивана Третьего мы жили в Империи, несколько раз менявшей имена, идеологию, но никогда не менявшей главного — самого ощущения, что центр мира находится здесь. Третий Рим или Советский Союз, но страна наша — всегда была проводником какой-то важнейшей задачи. И это, надо сказать, чувствовали все — притеснявшие и притесняемые в смене режимов и эпох, пришлые иностранцы и великодержавные публицисты в своих бесконечных спорах. И вот эта Большая Жизнь кончилась. Осталась в исторической монографии.

На смену ей приходит жизнь маленькая — в забитой, изрядно пограбленной, третьесортной провинции — а глубокой провинцией Россия в 1991 году стала впервые после пятнадцатого века. Да, в двадцатом веке на Ленина и Троцкого, Родченко и Вертова, Гагарина и Солженицына равнялся весь мир — равнялся потому, что все они были совершенно разными, но символами преодоления того, как в послушании и тоске должен жить затравленный человек, художник, политик. Но отныне мы не нужны решительно никому, ибо мы больше не преодолеваем, не пробуем то, что никто еще не пробовал, не воюем и не жертвуем себе в убыток, а, напротив, бездумно равняемся на то, от чего все отказались, — на чужое прошлое.

Россия на наших глазах стремительно уезжает в чужое прошлое, в ту бесконечно унылую и беспросветную буржуазную действительность, которая описана в романах Чарльза Диккенса и «Мелком бесе» у Сологуба. — ту, от которой клерки в Канзасе сходят с ума и открывают огонь по прохожим.

Америка 1950-х — вот тот далекий и недостижимый идеал, к которому отчаянно стремится путинская Россия. Страна, в которой мечтой молодого человека является посмотреть кино, не выходя из собственного автомобиля (а еще холодильник! а еще телевизор не забыть купить!). Ноль идеализма, ноль культуры, долой — вот какова ныне русская мораль. Нас всех в девяностые пугали Раскольниковым как опасным идеалистом — так вот теперь у нас взамен есть Лужин, Лужин без конца, а мне это отвратительно и я желаю с этим бороться.

К этому надо прибавить, что даже и Америкой 1950-х нам быть никто не даст — «жирно для них». А потому придется быть Португалией Салазара, пиночетовским Чили, Филиппинами Маркоса — словом, совсем уж затурканной диктатурой третьего мира, начальник которой привычно тянется во фрунт при виде американца.

Каковы резоны тех, кто нас туда заманивает, понятно. Собственность и еще раз собственность. Легализация капиталов на Западе, возможность получить в вечное пользование лавочку — пусть маленькую и неказистую, но все же с названием некогда великой страны.

Вот только мне в этой «доходной операции» участвовать неохота. «Прагматическая политика» меня не интересует — ибо только обыватели верят в том, что «там, на верху, всегда все куплено и вообще цинизм». Люди же, знающие историю, понимают, что только непрагматическая политика, попытка грандиозной претензии, а вовсе не желание примоститься около «богатеньких» дает по совместительству и великую культуру. Отнимите у России Империю с ее покорением народов, всемирной отзывчивостью, Константинополем — вы отнимите у нее литературу: вот и нет ее сейчас в прежнем масштабе.

Что касается Георгиевской ленточки

1939826_851238108224555_752588065976463839_o

Олег КАШИН, «Кашин»

Есть такая женщина — Наташа Лосева, я с ней не знаком, но по всем отзывам это какая-то очень хорошая женщина, я сказал бы — «как Чулпан Хаматова», но это может быть воспринято как ирония, а иронии в случае с Наташей Лосевой хочется избежать, потому что о ней я вообще никогда ничего плохого не слышал. Выдающийся медиаменеджер, православный верующий без фанатизма и мракобесия, благотворительница и все такое прочее. До последнего времени, кажется, работала в «Аргументах и фактах», а в нулевые годы работала у Миронюк в «РИА Новостях» каким-то важным начальником. Это важно, потому что в 2005 году именно РИА (как, впрочем, и всегда в подобных ситуациях в те времена) занималось всякой информационной и пиаровской поддержкой празднования 60-летия Победы.

И, думаю, сейчас уже надо уточнять, что тогда День Победы — это был просто День Победы, праздновали его совсем не так, как сейчас, не было надрыва, что ли; на парад в Москву приглашали даже прибалтийских президентов (не говоря уже о главах государств и правительств стран, которые в войну были союзниками СССР), ветеранам выдавали продовольственные наборы, пресса над этим добродушно смеялась, на Поклонной горе были народные гуляния, продавались воздушные шарики и такие плюшевые ушки наподобие заячих, и девушки эти ушки надевали на головы и плясали под группу «Блестящие», которая, одетая в старую военную форму, пела песни фронтовых лет. А консервативные публицисты ворчали, что в плюшевых ушках под группу «Блестящие» плясать — это опошление святынь. Но все было мирно и без надрыва, и как-то всем было понятно, что нужно учиться праздновать главный национальный праздник, потому что ветераны умирают, и если относиться к 9 мая как к профессиональному празднику ветеранов, то никакого праздника скоро не будет. И про это тоже писали всякие публицисты, и консервативные, и обыкновенные. Я, кажется, тоже писал.

И вот в такой исторической обстановке топ-менеджер обслуживающего праздник агентства, хорошая женщина и добрый человек, — собственно, Наташа Лосева, — придумала, что должен быть некий предмет, который у всех должен ассоциироваться с этим праздником и с памятью о войне вообще. Что-то наподобие красных маков, которые в Англии, как говорят, принято носить в годовщину окончания Первой мировой войны (сейчас этот символ зачем-то украинцы решили использовать по случаю 9 мая, но Бог с ними). Таким символом Наташа Лосева предложила считать оранжево-черную или, как она ее назвала, георгиевскую ленту.

Тут стоит уточнить для ценителей исторической достоверности — в царской России был, как известно, высший военный орден святого Георгия и знак отличия для низших чинов — Георгиевский крест (когда говорят, что «прадед был полным георгиевским кавалером», в большинстве случаев имеют в виду именно крест, орден четырех степеней за всю историю был только у двадцати с чем-то человек), и у этого ордена (и креста) была лента, как сказано в статуте ордена — «шёлковая о трёх чёрных и двух жёлтых полосах», то есть историческая георгиевская лента была черно-желтая (поправка: В 1913 году вышел новый статут ордена, лента в нем была уже черно-оранжевая).

Потом пришли большевики, все поотменяли к чертовой матери, но потом, при Сталине, постепенно стали какие-то вещи из имперского прошлого заимствовать — новогоднюю елку, школьную форму, воинские звания и погоны, а в 1943 году очередь дошла и до солдатского ордена, ордена Славы, который явно был призван стать для Красной армии аналогом Георгиевского креста, только вместо собственно креста по понятным причинам — звезда, а вместо черно-желтой ленты — черно-оранжевая. После Победы выпустили еще самую массовую (вообще для всех, кто воевал) медаль «За победу над Германией» с профилем Сталина, и у этой медали тоже была такая же черно-оранжевая лента. Между прочим, Сталин во время войны восстановил и гвардию, и эта лента стала также символом гвардии — например, на гвардейских кораблях у матросов на бескозырках вместо черных ленты были черно-оранжевые, и наверняка еще есть какие-то примеры со знаменами и чем-то еще, но так или иначе, когда при Брежневе складывался советский канон празднования Дня Победы, то гвардейская (именно так ее тогда называли) лента стала одним из его основных символов, ее рисовали на открытках и в журналах, разрисовывали черно-оранжевым тематические стелы, клумбы и что там еще было, ну и так далее.

Потом лента как-то вышла из моды, а в 2005 году по инициативе Наташи Лосевой и РИА ее таким толчком вернули в моду — то есть, конечно, предприняли попытку вернуть ее в моду, потому что никогда нельзя изобрести что-то, что гарантированно стало бы модным.

Но все получилось неплохо. Ленту на улицах в Москве раздавали какие-то студенты-волонтеры, она активно рекламировалась в интернете, по телевизору и в газетах (кстати, лента сама по себе была рекламой сайта РИА 9may.ru — на лентах 2005 года был напечатан соответствующий URL), ну и вообще идея хорошая, тем более что общество как раз тогда действительно ждало чего-то такого.

И поскольку дебют оказался удачным и всем все понравилось, и поскольку инициатива исходила из государственного агентства, идею заметила власть (даже ВЛАСТЬ) и к началу следующего сезона с присущим ей изяществом начала ее популяризировать. Причем изящество иногда действительно было — например, когда ведущим федеральных телеканалов велели появляться в кадре с лентой, даже Яна Чурикова в праздничные дни вела «Фабрику звезд» в таком виде. Но на каждый удачный эпизод приходилось десять неудачных — в помощники «Студенческой общине», поставлявшей волонтеров в первом сезоне, отрядили активистов новых молодежных движений, которые тогда же в 2005 году Кремль начал создавать, нашистов и прочих — а всякая идея, пройдя через нашистов, превращается в говно. Уже 2006 год — ленточки на собачьих поводках, на задницах, на бутылках водки в магазине и т.п.

И, справедливости ради, известная часть нашей интеллигенции (помню нашумевшую статью Льва Рубинштейна) сразу же начала возмущаться по поводу ленточек, что это плохая идея, это деление на своих и чужих и т.п. — вот прямо на той стадии, когда история ленточки еще только начиналась, и зашкварить ее никто особенно не успел. Это важный эпизод, потому что никто не мешал условному Льву Рубинштейну в 2005 году тоже надеть ленточку на 9 мая и сказать, что это очень здорово, как маки в Англии, я помню, я горжусь. Но интеллигенция свой выбор сделала, в итоге ленточку оставили на растерзание нашистам, а там пришла весна 2007 года, когда в Эстонии в связи с «Бронзовым солдатом» случилась такая русская весна, и участники той весны тоже носили ленточку, и это был, видимо, важнейший эпизод превращения ленточки в символ конкретных политических пристрастий и взглядов, а вовсе не памяти. «Русская весна» 2014 года стала пока заключительным эпизодом — теперь ленточка еще и символ «народных республик» на Украине. Как говорили в старину — это в нагрузку.

И это уже происходит само собой, безо всякой Наташи Лосевой. Разницы между властью и государством в России никто не видит, и, значит, этой разницы и нет. Ленточка была символом памяти, потом почти сразу стала символом государства, а потом символом лояльности власти — вот такая эволюция.

И к этому можно было бы отнестись спокойно, но ленточка же осталась официальным символом праздника 9 мая, который у нас теперь празднуют совсем не так, как в 2005 году. Никаких уже плюшевых ушек, а ярость, надрыв и сложные щи, тотальная сакральность и культивируемый официальными лицами, телевидением и даже церковью фанатизм. Символ лояльности себе власть предлагает считать святыней — просто предлагает и все, потому что она так захотела. Кусок ткани, придуманный девять лет назад для продвижения праздничного сайта в офлайне, приравнивается по религиозному значению к поясу Богородицы и волосу Пророка вместе взятым. Что-то похожее было у Андерсена в сказке «Новое платье короля», если кто-то помнит.

И вот ты держишь в руках этот кусок ткани, который да, символизирует поддержку бойцов Славянска, «Бронзового солдата», движения «Наши» и Бог знает что еще — вплоть до простого и очень удобного теста, позволяющего отличить глупого человека. Тест действительно простой — если человек говорит тебе, что этот кусок ткани святыня — значит, перед тобой глупый человек. Наверняка добрый, наверняка хороший, но глупый, и ну его к черту.

Кстати. Может быть, когда закончится история «народных республик» на Украине и когда сложится мифология «русской весны» со своими героями, мучениками, памятными датами и святынями (а это, между прочим, сложно — напомню, что у нас нет национальной мифологии ни по поводу Беслана, ни по поводу «Норд-оста», ни даже по поводу грузинской войны, которая осталась еще более незнаменитой, чем финская или афганская), то тогда у георгиевской ленточки могут возникнуть неплохие шансы стать символом памяти и скорби. Но пока это всего лишь давний маркетинговый успех Наташи Лосевой, захватанный самыми разными политическими руками до такого состояния, что даже полосок на нем уже не различишь ни черных, ни оранжевых.

Апдейт: я хотел проиллюстрировать этот текст популярной картинкой из твиттера, но потом подумал, что зачем лишний раз провоцировать, поставил нейтральную иллюстрацию. А теперь думаю — а какого черта, и поэтому вот картинка:

Миссия Учредительного собрания

10p_Saxarov3600

Сегодня 25 лет со дня, когда в СССР выбрали народных депутатов. Новые тексты к таким датам пишут те, у кого старые плохие. Вот мой текст 2009 года, писал для сайта «Русский мир»:

«На вас возложена миссия Учредительного собрания», – забавно, но эти слова Михаил Горбачёв произнёс осенью 1991 года, обращаясь к депутатам последнего Верховного совета СССР – странного, ни на что не повлиявшего, просуществовавшего всего два месяца и ныне забытого даже историками. Тот Верховный совет, сформированный по пропорциональной системе из депутатов парламентов республик распадающегося Союза, должен был заменить фактически самораспустившийся в сентябре девяносто первого Съезд народных депутатов СССР, но не сумел даже набрать кворума, когда депутаты собрались обсудить Беловежские соглашения. Горбачёв и тут ошибся: обещал миссию, а вышла судьба Учредительного собрания, да и та очень условная. Без шума, без скандала, даже без матроса Железняка. История советского парламентаризма закончилась ещё бесславнее, чем история самого Советского Союза. Когда над зданием Сената спускали красный флаг, это было хотя бы заметно, а самороспуск Верховного совета СССР шёл в теленовостях предпоследним сюжетом.
Конечно, со словами о «миссии Учредительного собрания» нужно было выступать не осенью девяносто первого, а весной восемьдесят девятого. Хотя, наверное, в каких-то специальных словах никакой особенной нужды и не было, всё было ясно и так. До сих пор никто, включая самого Михаила Горбачёва, не смог объяснить, зачем был нужен именно этот формат – создание двухступенчатой (Съезд народных депутатов – Верховный совет) парламентской системы, новое сложносочинённое избирательное законодательство и так далее. Существовавшие до 1988 года законы вполне позволяли, ничего в них не меняя, провести альтернативные выборы Верховного совета СССР 12-го созыва, но вот Горбачёву зачем-то потребовалось создавать нарочито новую систему со съездом, отсылающим своим названием к ещё модным тогда «ленинским нормам» (съезды советов и т. п.), а по форме – даже не к «учредиловке», а к земским соборам с их мультисословностью и мультиформатностью. Стоит, очевидно, напомнить, что по-настоящему, с предвыборной борьбой и избирательными участками было выбрано только две трети Съезда, ещё одна треть формировалась на пленумах ЦК КПСС и общественных организаций, причём оставшееся в памяти у многих словосочетание «красная сотня» эту треть характеризует не вполне точно: минуя «всеобщие равные тайные и прямые», на Съезд попал не только Михаил Горбачёв, но и, к примеру, Андрей Сахаров, избранный по квоте Академии наук СССР.
Сегодня, если спросить кого-нибудь (не тинейджера, разумеется, и я даже не упрекаю тинейджеров в невежестве – в самом деле, обязаны ли они это знать?): «Кого из народных депутатов СССР вы помните?» – полагаю, многим прежде всего, кроме уже названного Сахарова, придут на ум имена Юрия Афанасьева, Гавриила Попова, Анатолия Собчака, Сергея Станкевича и других «межрегионалов». Люди с более цепкой памятью вспомнят Евдокию Гаер или отчаянно выдвинувшегося против Михаила Горбачёва, когда избирали советского протопрезидента, председателя Верховного совета, мэнээса из Мурманской области Александра Оболенского. Совсем уж эстеты назовут харьковского таксиста Леонида Сухова.
А депутатов при этом было две тысячи двести пятьдесят человек.
Вначале, конечно, это не так бросалось в глаза – микрофонов в зале было двенадцать плюс один на трибуне. Для полутора-двух десятков ярких ораторов вполне достаточно, и страна поначалу была настолько увлечена, скажем, спорами депутата Сахарова с депутатом Червонописским об афганской войне (депутат Евтушенко даже написал по этому поводу стихи «Брось, речистый, плечистый афганец, кулаком над учёным трясти»), что трудно было думать о чём-то другом. И, когда уже ближе к концу I Съезда прозвучали слова Юрия Афанасьева об «агрессивно-послушном большинстве» (речь шла о выборах «малого парламента» – Верховного совета СССР из числа народных депутатов большого Съезда), наверное, не все сразу поняли, что он имеет в виду.
В действительности же Афанасьев, может быть, первым понял, что цветущая сложность I Съезда – всего лишь более эффективный, чем прежний советский псевдопарламентаризм, инструмент контроля. Когда большинство лояльно Горбачёву, красноречие трибунного Собчака или того же Афанасьева ни на что всерьёз не повлияет – ну, скажет Афанасьев про «агрессивно-послушных», а сила-то всё равно на их стороне.
Вероятно, поэтому уже через год после сенсационного I Съезда будничный третий спокойно перевёл Горбачёва из протопрезидентов в президенты, новыми звёздами союзного парламента стали депутаты из группы «Союз» (полковники Алкснис и Петрушенко, Коган из Эстонии и Блохин из Молдавии, даже Сажи Умалатова – кто слышал о них весной восемьдесят девятого?), а демократы переместили точку приложения своих сил на Моссовет, Ленсовет и Верховный совет РСФСР. IV Съезд, на котором вице-президентом избрали Геннадия Янаева (помните знаменитое «жена не жалуется»?), на фоне мрачной зимы девяностого – девяносто первого выглядел уже безнадёжным советским рудиментом при том, что в зале сидели ровно те же депутаты, которых выбирали весной восемьдесят девятого и на которых смотрели, затаив дыхание, летом того же года. Буквально те же люди – разве что без Сахарова, который умер, и без Марью Лауристин, которая вместе с другими прибалтийскими депутатами, поддержавшими независимость своих республик, перестала приезжать в Москву на съезды весной девяностого.
Это и сейчас не вполне очевидно, а тогда вообще звучало бы бредом, но всё же, если пофантазировать, не рассредоточилась бы по республиканским и столичным парламентам межрегиональная группа, остался бы Съезд центром советской политики, перетянули бы Собчак с Афанасьевым на свою сторону «агрессивно-послушных» (а они же вполне были способны «перетянуться»!) – и сложилась бы судьба Советского Союза совсем иначе. В 1994 году выбрали бы новый съезд, может быть, нового президента СССР (Ельцина?), но для этого «межрегионалам» пришлось бы просидеть в оппозиции пять лет. А кто тогда был к этому готов, да и, главное, зачем, если власть сама падала к ногам безо всяких формальностей и конституционных процедур.
Итог закономерен: как и большинство перестроечных советских институтов, Съезд очень быстро, может быть, даже трагически быстро, пережил эту эволюцию от сенсационно-прогрессивного явления до уныло-архаичного, от Сахарова до Лукьянова. Эксперимент по привитию на российскую почву свободного парламентаризма провалился ещё до формального своего завершения, ну а что было потом – это и так все помнят. Танковые выстрелы, закрывшие последний Съезд народных депутатов России, триумфальные победы ЛДПР, знаменитое «парламент – не место для дискуссий» и бог знает что ещё в будущем.
Но каждый раз, оглядываясь в 1989 год, как же хочется найти ответ: что было ключевой ошибкой, что стало упущенным шансом, повторится ли такой шанс когда-нибудь ещё. Понятно, что ответа нет и не будет, но как же хочется – хотя бы понять.