Скандальный Первомай 1990 года

На мавзолее 1 мая 1990 года. Фото Владимир Попов
На мавзолее 1 мая 1990 года. Фото Владимир Попов

25 лет назад на Красной площади состоялась скандальная первомайская демонстрация. Впервые к подножию мавзолея допустили несогласных.

Репортаж о манифестации 1990 года (часть 1):

1990-05-02
Правда от 2 мая 1990 года

Репортаж о манифестации 1990 года (часть 1):

Отрывок репортажа «Правды» о несогласных:

1990-05-02-2

Сюжет телеканала «Iнтер» о том событии:

Это была последняя официальная первомайская демонстрация. Через год митинг на Красной площади организует федерация профсоюзов под лозунгом против повышения цен.

Глава из Горби-дрим, пранкер Вован и украинские выборы

detailed_picture

Покойный Суслов рассчитал все правильно — после брежневских восемнадцати лет новую эпоху начинать было сразу нельзя, надо было даже самому привыкнуть к нестабильности — а бравый Андропов оказался идеальным ее производителем. «Мы не знаем страны, в которой живем», — торжественно объявил он на первом своем заседании Политбюро в кремлевской «ореховой комнате», и сидевший по левую руку от него 77-летний премьер Тихонов важно кивнул — не знаем, ох, не знаем. В отличие от брежневских лет, когда заседания Политбюро походили больше на встречи ветеранов охотничьего клуба, теперь все выглядело так, будто собрались смертники перед расстрелом: было понятно, что сейчас что-то изменится, причем не к лучшему. Даже те, кто рассчитывал оказаться выгодополучателем новых порядков, заметно нервничали: тот же Тихонов, например, расколол надвое блюдце под своей чайной чашкой, и Андропов в ответ зловеще хохотнул — «это на счастье».

Полностью

Мы его видели в программе «Время» и по «России-24», и еще по «Лайфньюс» много раз. Молодой брюнет с челочкой, усредненный облик комсомольского функционера, пиджачок и галстучек. В титрах пишут имя и фамилию, а могли бы написать кличку, потому что мелких (а он мелкий, за такое хулиганство обычно даже не сажают) криминальных деятелей принято называть по кличкам, и его мы тоже знаем прежде всего по кличке — «пранкер Вован».

Вытаскивание субкультур из подполья, встраивание их в систему — у нас это пытались делать еще в Советском Союзе, рок-клубы, качалки, кружки каратэ и прочее; это все было на грани политики и поэтому, видимо, все было так нервно и странно, а в постсоветские десятилетия — уже иначе, уныло и с лейтмотивом «так положено». «Областной комитет по делам молодежи приглашает турникменов и скейтеров», тоска зеленая.

А потом вдруг как будто мастер какой-то вмешался, процесс вырвался на какой-то невероятный даже по мировым меркам уровень.

Полностью

У антипутински настроенной части российского общества сегодня нет ни ресурсов, ни сил, чтобы всерьез называться оппозицией. Это довольно разрозненная общественная группа: кого-то можно назвать фрондой, кого-то даже диссидентами, но никто из этих людей сейчас не борется ни за приход к власти, ни за смену режима. Политически в России сейчас застой, а в условиях застоя любая активность противников власти — это что-то вроде компьютерной игры: ни на что не влияешь, ни на что не претендуешь, но при этом вовлечен в процесс до такой степени, что эмоций и нервов тратится не меньше, чем если бы это была не игра, а реальная жизнь.

Полностью

И бонусом — Ортега о Горби-дрим:

Единственный сюрреалистический эпизод романа — превращение Ельцина в Кашина («Это у меня нет пальца!»), и это довольно дерзкий трюк, потому что Кашин как Ельцин медведевской перестройки (Медведев в романе, в отличие от Путина, как раз есть) — это вполне катастрофический диагноз той постсоветской реальности, которую в романе Кашина так старательно строил Горбачев. И если выбирать между ролью Ельцина и ролью Пелевина, то я бы советовал Кашину быть все-таки писателем, тем более что новой перестройки ждать неоткуда, а книга, наоборот, получилась хорошая.

Полностью

Горбачев. Мы никогда не знали, чего он хотел на самом деле

head_0

В декабре выйдет книга «Горби-дрим. Так говорил Горбачев» Олега Кашина – уроженца Калининграда, в прошлом журналиста местной «Комсомольской правды». Ныне Олег живет в Швейцарии, где редактирует сайт «Кашин».

Из описания книги на сайте: «Это единственный в мировой истории политик, о котором я могу сказать, что люблю его. Он, конечно, обидится на меня, когда прочитает мою книгу, но это же так всегда бывает, мы обижаем тех, кого любим. Смешно, но я никогда не брал у него интервью и даже, по большому счету, не пытался его взять, зачем? Я и без интервью узнал о нем все.
Есть два самых распространенных у нас взгляда на этого человека. Первый — доброжелательный, примерно так же многие относятся к Николаю II — добрый недалекий нерешительный человек, больше заботившийся о собственной семье, чем о власти и о стране. Другой взгляд — бескомпромиссный: агент влияния, сознательный разрушитель, враг. Но ведь нельзя дать оценку человеку и его действиям, если ты не знаешь, чего он хотел на самом деле. А о Горбачеве мы именно этого не знаем!

Конечно, я совершенно не настаиваю на том, что именно моя версия, которую я рассказываю в книге, правдива и достоверна. Но на чем я настаиваю всерьез: то, что мы сейчас знаем о Горбачеве — вот это в любом случае неправда. Свою версию я готов назвать фантазией, но за что готов ручаться — ни слова лжи в ней нет».

В интервью «Клопс.Ru» Олег Кашин подробнее рассказал о своей книге.

Полностью

ГОРБИ-ДРИМ: Пока что-то вроде пресс-релиза

Семен ГОРБУНКОВ, как всегда для "Кашина"
Семен ГОРБУНКОВ, как всегда для «Кашина»

Михаилу Сергеевичу Горбачеву я звоню каждый раз, когда он умирает, а умирает он часто; какие-то бессовестные шутники выбрали почему-то его мишенью для своих шуток, и раз в несколько месяцев от имени разных агентств и газет они пишут, что Горбачев умер. После каждой такой новости я ему звоню, сложился у нас такой странный ритуал; я долго комплексовал, боялся, что он меня самого считает таким шутником или, что вероятнее, несколькими разными шутниками — мало ли кто ему звонит, он же не обязан всех помнить. Я перестал комплексовать, только когда он однажды сам вместо приветствия спросил меня «Что, опять меня хоронят?»; когда он умрет по-настоящему, я, наверное, удивлюсь сильнее всех на свете, потому что я привык к новостям о его смерти, и каждая такая новость про меня — просто повод позвонить ему, идти по улице и орать в телефон «Я вас люблю». Это единственный в мировой истории политик, о котором я могу сказать, что люблю его. Он, конечно, обидится на меня, когда прочитает мою книгу, но это же так всегда бывает, мы обижаем тех, кого любим.

Он сказал тогда «опять меня хоронят», и вот с этого все по-настоящему и началось.

Смешно, но я никогда не брал у него интервью и даже, по большому счету, не пытался его взять, зачем? Слушать те же самые байки, которые я сотни раз слышал и читал в его и не его исполнении? Сделать совместное селфи? Что еще? Это ведь обязательное свойство любого советского лидера — биография, похожая на выдуманную, перемешанные выдумки и умолчания и тоскливая «официальная версия», которой зачем-то положено верить.

Я и без интервью узнал о нем все. Теперь мне кажется, что я сам сидел в кремлевской Ореховой комнате, в которой заседало политбюро, дышал пылью кремлевских ковровых дорожек и искусственным кислородом в больничной палате Черненко. Я помню, как пахнут галоши Суслова, я курил трубку Сталина, на меня смотрели Суворов и Кутузов со стен сталинского кабинета. И Ставрополье, конечно, русский Прованс, родина Горбачева, которую и я считаю своей родиной, хотя из тридцати четырех лет своей жизни двадцать три прожил в Калининграде и десять в Москве. Моя первая художественная книга, «Роисся вперде», была про Ставрополье. И вторая, получается, тоже, потому что она про Горбачева.

Есть два самых распространенных у нас взгляда на этого человека. Первый — доброжелательный, примерно так же многие относятся к Николаю  II — добрый недалекий нерешительный человек, больше заботившийся о собственной семье, чем о власти и о стране. Другой взгляд — бескомпромиссный: агент влияния, сознательный разрушитель, враг. Но ведь нельзя дать оценку человеку и его действиям, если ты не знаешь, чего он хотел на самом деле. А о Горбачеве мы именно этого не знаем!

Во что точно нельзя поверить — в то, что это был слабый и нерешительный политик. Конечно-конечно, настолько слабый и неререшительный, что к 54 годам, разгромив в ожесточенной аппаратной борьбе нескольких капээсэсовских мастодонтов, возглавил большевистскую партию, а еще за три-четыре года (у Сталина и Брежнева на это уходили десятилетия, а Хрущева съели самого) зачистил руководство КПСС от всех своих, даже символических оппонентов. Попробуйте уложить этот сюжет в описание слабого и нерешительного политика, и я посмотрю, что у вас получится.

Конечно, я совершенно не настаиваю на том, что именно моя версия, которую я рассказываю в книге, правдива и достоверна. Но на чем я настаиваю всерьез: то, что мы сейчас знаем о Горбачеве — вот это в любом случае неправда. Свою версию я готов назвать фантазией, но за что готов ручаться — ни слова лжи в ней нет.

Я думаю, многие, прочитав книгу, будут недовольны концовкой. Да, я не скрываю, что в какой-то момент испугался и не стал писать, чем все кончилось. Я бы этого не выдержал, не справился бы. То, чего я не смог написать о Горбачеве, должен писать Шекспир, а здесь всего лишь я. Последнее слово пока не за мной, но я хотя бы сказал первое. Сначала сказал себе, теперь, когда есть издатель, издающий то, что нельзя (Илья Данишевский, редакция «Времена», АСТ) — всем.

И еще одно слово — Галковский. Дмитрий Евгеньевич Галковский, без которого не было бы этой книги. Дело даже не в цитатах из него, которые в книге тоже, конечно, есть, но Бог бы с ними. Главное — Галковский научил меня, глядя на небо, соединять звездочки Большой Медведицы так, чтобы из них получался крокодил. В наше время это важнейшее умение.

Такие дела. Книга Олега Кашина «Горби-дрим. Так говорил Горбачев» скоро выйдет, постарайтесь не пропустить.

Миссия Учредительного собрания

10p_Saxarov3600

Сегодня 25 лет со дня, когда в СССР выбрали народных депутатов. Новые тексты к таким датам пишут те, у кого старые плохие. Вот мой текст 2009 года, писал для сайта «Русский мир»:

«На вас возложена миссия Учредительного собрания», – забавно, но эти слова Михаил Горбачёв произнёс осенью 1991 года, обращаясь к депутатам последнего Верховного совета СССР – странного, ни на что не повлиявшего, просуществовавшего всего два месяца и ныне забытого даже историками. Тот Верховный совет, сформированный по пропорциональной системе из депутатов парламентов республик распадающегося Союза, должен был заменить фактически самораспустившийся в сентябре девяносто первого Съезд народных депутатов СССР, но не сумел даже набрать кворума, когда депутаты собрались обсудить Беловежские соглашения. Горбачёв и тут ошибся: обещал миссию, а вышла судьба Учредительного собрания, да и та очень условная. Без шума, без скандала, даже без матроса Железняка. История советского парламентаризма закончилась ещё бесславнее, чем история самого Советского Союза. Когда над зданием Сената спускали красный флаг, это было хотя бы заметно, а самороспуск Верховного совета СССР шёл в теленовостях предпоследним сюжетом.
Конечно, со словами о «миссии Учредительного собрания» нужно было выступать не осенью девяносто первого, а весной восемьдесят девятого. Хотя, наверное, в каких-то специальных словах никакой особенной нужды и не было, всё было ясно и так. До сих пор никто, включая самого Михаила Горбачёва, не смог объяснить, зачем был нужен именно этот формат – создание двухступенчатой (Съезд народных депутатов – Верховный совет) парламентской системы, новое сложносочинённое избирательное законодательство и так далее. Существовавшие до 1988 года законы вполне позволяли, ничего в них не меняя, провести альтернативные выборы Верховного совета СССР 12-го созыва, но вот Горбачёву зачем-то потребовалось создавать нарочито новую систему со съездом, отсылающим своим названием к ещё модным тогда «ленинским нормам» (съезды советов и т. п.), а по форме – даже не к «учредиловке», а к земским соборам с их мультисословностью и мультиформатностью. Стоит, очевидно, напомнить, что по-настоящему, с предвыборной борьбой и избирательными участками было выбрано только две трети Съезда, ещё одна треть формировалась на пленумах ЦК КПСС и общественных организаций, причём оставшееся в памяти у многих словосочетание «красная сотня» эту треть характеризует не вполне точно: минуя «всеобщие равные тайные и прямые», на Съезд попал не только Михаил Горбачёв, но и, к примеру, Андрей Сахаров, избранный по квоте Академии наук СССР.
Сегодня, если спросить кого-нибудь (не тинейджера, разумеется, и я даже не упрекаю тинейджеров в невежестве – в самом деле, обязаны ли они это знать?): «Кого из народных депутатов СССР вы помните?» – полагаю, многим прежде всего, кроме уже названного Сахарова, придут на ум имена Юрия Афанасьева, Гавриила Попова, Анатолия Собчака, Сергея Станкевича и других «межрегионалов». Люди с более цепкой памятью вспомнят Евдокию Гаер или отчаянно выдвинувшегося против Михаила Горбачёва, когда избирали советского протопрезидента, председателя Верховного совета, мэнээса из Мурманской области Александра Оболенского. Совсем уж эстеты назовут харьковского таксиста Леонида Сухова.
А депутатов при этом было две тысячи двести пятьдесят человек.
Вначале, конечно, это не так бросалось в глаза – микрофонов в зале было двенадцать плюс один на трибуне. Для полутора-двух десятков ярких ораторов вполне достаточно, и страна поначалу была настолько увлечена, скажем, спорами депутата Сахарова с депутатом Червонописским об афганской войне (депутат Евтушенко даже написал по этому поводу стихи «Брось, речистый, плечистый афганец, кулаком над учёным трясти»), что трудно было думать о чём-то другом. И, когда уже ближе к концу I Съезда прозвучали слова Юрия Афанасьева об «агрессивно-послушном большинстве» (речь шла о выборах «малого парламента» – Верховного совета СССР из числа народных депутатов большого Съезда), наверное, не все сразу поняли, что он имеет в виду.
В действительности же Афанасьев, может быть, первым понял, что цветущая сложность I Съезда – всего лишь более эффективный, чем прежний советский псевдопарламентаризм, инструмент контроля. Когда большинство лояльно Горбачёву, красноречие трибунного Собчака или того же Афанасьева ни на что всерьёз не повлияет – ну, скажет Афанасьев про «агрессивно-послушных», а сила-то всё равно на их стороне.
Вероятно, поэтому уже через год после сенсационного I Съезда будничный третий спокойно перевёл Горбачёва из протопрезидентов в президенты, новыми звёздами союзного парламента стали депутаты из группы «Союз» (полковники Алкснис и Петрушенко, Коган из Эстонии и Блохин из Молдавии, даже Сажи Умалатова – кто слышал о них весной восемьдесят девятого?), а демократы переместили точку приложения своих сил на Моссовет, Ленсовет и Верховный совет РСФСР. IV Съезд, на котором вице-президентом избрали Геннадия Янаева (помните знаменитое «жена не жалуется»?), на фоне мрачной зимы девяностого – девяносто первого выглядел уже безнадёжным советским рудиментом при том, что в зале сидели ровно те же депутаты, которых выбирали весной восемьдесят девятого и на которых смотрели, затаив дыхание, летом того же года. Буквально те же люди – разве что без Сахарова, который умер, и без Марью Лауристин, которая вместе с другими прибалтийскими депутатами, поддержавшими независимость своих республик, перестала приезжать в Москву на съезды весной девяностого.
Это и сейчас не вполне очевидно, а тогда вообще звучало бы бредом, но всё же, если пофантазировать, не рассредоточилась бы по республиканским и столичным парламентам межрегиональная группа, остался бы Съезд центром советской политики, перетянули бы Собчак с Афанасьевым на свою сторону «агрессивно-послушных» (а они же вполне были способны «перетянуться»!) – и сложилась бы судьба Советского Союза совсем иначе. В 1994 году выбрали бы новый съезд, может быть, нового президента СССР (Ельцина?), но для этого «межрегионалам» пришлось бы просидеть в оппозиции пять лет. А кто тогда был к этому готов, да и, главное, зачем, если власть сама падала к ногам безо всяких формальностей и конституционных процедур.
Итог закономерен: как и большинство перестроечных советских институтов, Съезд очень быстро, может быть, даже трагически быстро, пережил эту эволюцию от сенсационно-прогрессивного явления до уныло-архаичного, от Сахарова до Лукьянова. Эксперимент по привитию на российскую почву свободного парламентаризма провалился ещё до формального своего завершения, ну а что было потом – это и так все помнят. Танковые выстрелы, закрывшие последний Съезд народных депутатов России, триумфальные победы ЛДПР, знаменитое «парламент – не место для дискуссий» и бог знает что ещё в будущем.
Но каждый раз, оглядываясь в 1989 год, как же хочется найти ответ: что было ключевой ошибкой, что стало упущенным шансом, повторится ли такой шанс когда-нибудь ещё. Понятно, что ответа нет и не будет, но как же хочется – хотя бы понять.