Уютный мир все равно был бы разрушен: Юрий Сапрыкин — Егору Сенникову

СЕННИКОВ: В последние годы можно прочитать и посмотреть очень много разных мнений о каких-то частных, мимолетных событиях современной России, но очень редко встречается какое-то широкое и обзорное мнение. Поэтому начать наш разговор мне бы хотелось с такого вопроса — если попытаться найти одно слово, которым можно было охарактеризовать Россию в 2017 году (или, шире, в последние несколько лет), то какое слово бы вы выбрали?

САПРЫКИН: Почему-то первым всплывает слово «вязкость». Я сам не до конца понимаю, почему именно оно, попробую расшифровать. С одной стороны, вокруг происходит много всего — Крым, Донбасс, Сирия, наступление сил реакции, новая волна протестов. Видеоблогеры вон завелись. С другой — такое ощущение, что все вокруг застыло в состоянии равновесия, стазиса, любое сознательное действие дается с трудом — нет энергии, никому не интересно, всем заранее все понятно. Можно заниматься либо конвейерным производством, либо мелкими частными проектами, либо совсем уже сервильным обслуживанием государства, и это касается не только умственного труда. Все то, что пело и боролось, сияло и рвалось, медленно куда-то тащится. Скажу циничную вещь: и добровольцы, которые уехали на Донбасс, и протесты, и утечка мозгов, по-моему, лишь разные проявления одного и того же желания — вырвать себя силовым методом из этого болота, создать ситуацию, в которой будет возможно позитивное действие. Ну или то, что людям кажется сегодня таким позитивным действием, за неимением лучшего.

СЕННИКОВ: А эта «вязкость», как вы думаете, — она, скорее, результат логического развития всего того, что было в нулевых или это результат трагических совпадений и случайностей?

САПРЫКИН: По-моему, это такая циклическая вещь — вянет лист, проходит лето, иней серебрится. В этом смысле оно, конечно, логически вытекает и из нулевых, и из девяностых — и в особенности из какого-то глобального упрощения жизни, которое последовало за крушением уютного позднесоветского мира. Ну то есть, в 90-е было много свободы и всяческого веселья, но помимо этого, резко упростились, скажем так, жизненные стратегии.

Позднесоветский интеллигент жутко мучился разнообразными сложными этическими вопросами, а тут вдруг оказалось, что все просто как дважды два — хорошо быть богатым и здоровым. Дальше этому богатству требуется порядок, стабильность, сильная рука. Дальше к богатству и порядку хочется прибавить ощущение общности, коллективной идентичности, того, что все мы часть какой-то огромной силы. Прошлое наше великолепно, настоящее блистательно, напитки покрепче, слова покороче. В результате мы оказались там, где мы оказались — в довольно просто устроенном мире с государственной идеологией, которая по жесткости не уступает марксизму-ленинизму, и все, что не вписывается в контуры этого мира, даже в эстетическом или просто житейском плане, сразу оказывается под подозрением. Ну или кажется, что это просто не нужно. Проще надо быть, душевнее, и люди потянутся.

Интересно, я начинаю рисовать эту мрачную и довольно одномерную картину, и тут же понимаю, что все сложнее. Что есть какие-то слои реальности, группы людей, которые существуют в совершенно иной логике. У них и сложности, и странности, и какой-то отдельности от текущей, прости господи, повестки — ну просто больше некуда. Взять хотя бы мир современной поэзии. Наверное, это еще одна важная черта современности — что ты можешь выбирать, в каком слое ты существуешь. Знаете, как в фейсбуке после какой-нибудь катастрофы или теракта обязательно кто-нибудь начинает задавать вопросы с подковыркой — мол, а почему вы сейчас в трауре, а тех-то и тех-то вы не оплакивали? Да потому. Как-то так все устроилось, что ты можешь попасть в такой слой, где совершенно искренне будешь воспринимать, например, войну на Донбассе как самое важное, что происходит сейчас в мире. А можешь оказаться в слое, где этой войны нет вообще, ты просто о ней ничего не знаешь. И это не то чтобы ты спрятал голову в песок от страшных новостей — нет, это все совершенно искренне. Параллельные миры, как у Пелевина в книжке про цукербринов — ты в какой-то момент пересаживаешься в вагон на соседней линии, он везет тебя в совершенно другую сторону, а что происходит на прежней твоей линии — ты просто перестаешь видеть.

СЕННИКОВ: Мне кажется, что это немного перекликается с вашей недавней статьей о фильме «Брат» — абсолютная пустота в голове и мыслях, поэтому сначала идут самые примитивные и простые идеи, и дальше это все понемногу обрастает мясом. А как сюда, в эту кристальную простоту, встраивается некий такой интеллектуально-художественный ренессанс нулевых — когда можно было сказать, что вот есть главный журнал городского обывателя, есть главный музыкант в виде Шнурова и есть даже главный режиссер — в виде Балабанова? Или это все, в общем, несущественно в масштабах России?

САПРЫКИН: На самом деле слово «главный» (вместе с фигурой главного музыканта и режиссера) придумал тот самый главный журнал, который любил эти иерархии создавать. И выражение «на самом деле» — тоже из его лексикона. Наверное, в 2000-е была потребность в такого рода навигации — как ни относись к Земфире-Шнурову-Акунину-Пелевину-Балабанову, это все были величины, и когда что-то такое вокруг постоянно возникает, во-первых, по-человечески хочется это воспеть, а во-вторых, кажется, что такие сильные и яркие новые люди, они так и будут возникать как на конвейере, и очень важно следить за этим процессом и не пропустить их появление. Но как водится, все пошло не так: конвейер назначения новых героев продолжал работать даже в ситуации их полного отсутствия, и под конец изрядно себя дискредитировал.

На самом деле, если я чем-то горжусь в отношении «Афиши» — это тем, что стараниями Максима Семеляка (при моем молчаливом попустительстве) нам удалось растолковать какому-то количеству людей истинное значение и масштаб Егора Летова, и это случилось еще при его жизни. А насчет Балабанова —такое всеобщее отношение к нему как главному режиссеру сформировалось уже после его смерти, это сейчас юбилей «Брата» празднуют практически как День Победы, а когда оба «Брата» выходили на экран, такого уж безусловного консенсуса вокруг них совершенно не было.

СЕННИКОВ: Окей, хорошо, зафиксируем тогда этот момент — такие ориентиры в значительной степени искусственны, а нынешнее состояние в какой-то степени связано с тем, что таких главных журналов больше нет. Но на что тогда нужно ориентироваться, стараясь выбраться из этой безвременной вязкости? На самого себя, на модные телеграм-каналы, на Алексея Навального и его телевидение на ютубе? И стоит ли вообще искать Большие Идеи или это все пустое? Просто получается, что мир больших ориентиров проиграл в 2011-2012, и никакие другие Большие Идеи — будь то Русский национализм, или борьба с коррупцией не смогли развернуться во что-то масштабное и всеобъемлющее.

САПРЫКИН: Мне кажется, что никаких особенно больших идей в 2000-х не было. В те годы выходил такой журнал «Обустройство и ремонт», вот примерно этим люди в масштабах страны и занимались. В магазины завезли широкий ассортимент продукции. Стало можно купить задешево красивую мебель и обставить ею квартиру, а через год полностью ее поменять. Да и квартиру, если поднапрячься, стало можно купить. Кредит, чартер, вай фай — главные (тьфу, опять главные) впечатления десятилетия в масштабах страны связаны как раз с освоением этих неизведанных потребительских пространств. И то, что людям в какой-то момент стало этого не хватать — в некотором роде, свидетельство того, что обустройство успешно произошло.

Тоска по большим идеям — объединяющим, придающим смысл, все объясняющим идеям — началась как раз в начале 10-х. Люди вздохнули чуть спокойнее и начали задумываться, кто они и зачем они. Понятно, что ответ, который был предложен государством — наши иконы самые красивые, но кругом враги, поэтому нужно сплотиться вокруг сильной власти, то есть Путина — многих вполне устроил, тем более, тут начались драматические международные события, от которых эта Большая Идея приобрела особую убедительность. Но это не единственный вариант ответа. Люди инстинктивно ищут свою веру, пытаются нащупать круг своих, кто разделяет эту веру. Веры бывают разные. Вера в силу русской нации или русского оружия, Вера в права и свободы, в частности, в свободу предпринимательства. Вера в чудотворность мощей Чудотворца. Вера в детей — да, для многих сейчас именно дети оказались главной целью и оправданием существования. Вера в личностный рост, которого можно добиться, прочитав несколько правильных книжек. Вера в Традицию с большой буквы “Т”. Вера в эффективный менеджмент. Вера в абсолютно инфернальную сущность России и рабские гены ее народа и в то, что здесь никогда ничего не исправить.

Мы все наблюдали, как наших знакомых резко и непоправимо сносило в сторону одной из этих вер, и это очень часто был случайный, непонятно чем не мотивированный выбор. Те срачи, которые мы наблюдаем в фейсбуке — это как раз мини-религиозные войны, столкновение этих маленьких вер. Если в условиях этой виртуальной варфоломеевской ночи нужно на что-то опереться — я бы опирался на то, что все мы люди, и в этой токсичной среде важно прежде всего не наделать друг другу гадостей. Вопреки всем рациональным соображениям, мне кажется, что интонация высказывания сейчас гораздо важнее содержания высказывания.

СЕННИКОВ: А вы лично в этом поиске веры — вы скорее с кем? Я почему спрашиваю об этом — ведь еще всего-то лет 5-6 назад, вы принимали довольно активное участие в тогдашнем протестном движении, помогали его организовывать, выступали. Протесты, с одной стороны, были одним из примеров такого поиска веры и ценностей, но, с другой стороны, в итоге они провалились. И вместе с ними провалилось все остальное — весь этот мир поздних нулевых был разрушен, нет больше «Духа времени» от Юрия Сапрыкина, а наиболее адекватное времени издание — это  «Медиазона». Как вы для себя сейчас всю эту историю определяете? Вообще, значит ли это, что и пробовать не стоило или наоборот, все всё правильно сделали?

САПРЫКИН: На подобные вопросы есть универсальный ответ моего товарища Ильи Осколкова-Ценципера — тогда нужно было делать это, сейчас что-то другое. На самом деле, это болезненная для меня история, я до сих пор не могу ответить для себя, чем были зимние протесты, и почему все случилось так, а не иначе, у меня дикое чувство вины перед людьми, которые сели из за этого в тюрьму. Пользуясь случаем, хотел бы передать слова поддержки Ивану Непомнящих, Дмитрию Бученкову, Денису Луцкевичу и Дмитрию Ишевскому. При этом зимой 11-12 года никаких вопросов у меня не возникало, я был на сто процентов уверен, что наше дело правое. Можно утешать себя тем, что я на несколько месяцев стал орудием истории, так бывает.

Уютный мир конца нулевых, наверное, все равно был бы разрушен, тучи сгущались, если посмотреть на те же афишные колонки 11-го года — там сплошные тлен и безысходность. Это напряжение должно было во что-то разрядиться. Наверное, у всех участников тех протестов были свои мотивы, наверное, в большинстве своем они мечтали о более счастливой и справедливой жизни, хотели не чувствовать себя лишними в своей стране, которая все больше скатывается к такому силовому феодализму. Наверное, для многих из них, кто нашел за прошедшие годы какую-то цель и смысл, не сводящуюся к требованиям честных выборов, это желание сбылось. Но далеко не для всех. Да, и я очень люблю Медиазону, но для более объемной картины хорошо бы дополнять ее чем-нибудь еще — в диапазоне от издания The Flow до вашего, например, телеграм-канала.

На самом деле, если говорить про адекватность времени — мне кажется, что-то очень сегодняшнее есть в историях дачных стрелков. Ну вы знаете, случилось несколько подряд трагических случаев по одному сценарию — мужчины средних лет где-то на даче, в Кратово или в Тверской области, хватают вдруг оружие и идут убивать всех подряд. Потому что друзья в компании что-то обидное сказали, потому что сосед построил дом, который солнце загораживает, бытовые совершенно причины. Ну и вы представляете — мужик, середина жизни, очень над чувствовать себя если не героем, то хотя бы востребованным, зачем-то нужным, чувствовать, что не зря живет. А вместо этого — бытовая неустроенность, долги, кредиты, какая-то случайная работа. И жизнь проходит. А тебе еще по телевизору все время говорят, что ты живешь в великой стране, должен быть достоин памяти героев — а картинка твоей жизни с этим как-то совсем не склеивается. И тут кто-то в компании говорит — да ты вообще, ты не служил, ты не мужик — и у тебя совсем срывает планку. Вот это ощущение ненужности, неустроенности, которое люди пытаются заткнуть патриотической риторикой или злобой на власть, и которое прорывается в таких отчаянных трагических жестах — это очень сегодняшняя тема. Я не знаю, с кем я в нынешнем коллективном поиске веры, но вот этих людей я очень чувствую.

СЕННИКОВ: Но вообще, несмотря на все эту довольно мрачную атмосферу в стране — Вы скорее оптимист и верите, что рассвет уже близко и появится что-то новое или нет, все будет так как есть, исхода нет — и даже какая-нибудь весьма фантомная победа Навального (или условного Навального) ничего не изменит?

САПРЫКИН: Этот морок легко рассеивается, даже сейчас — его разрушает любое талантливое кино, любой глубокий текст или смелый поступок. Неважно что — книга Данилкина про Ленина или фильм Звягинцева про нелюбовь. Наверное, оба автора были бы не рады такому соседству, но то, что каждый из них по-своему взял и сделал — это вселяет надежду. Этот морок разрушится очень быстро и в более глобальных масштабах. Другое дело, что от этого все не наладится сразу волшебным образом. Нынешний поиск веры, поиск идентичности и уверенности в собственной правоте — он же сопровождается довольно сильным моральным кризисом, когда людям, где бы они эту правоту ни находили, приходится сознательно отсекать какие-то части реальности, чужие правды, чужие несчастья, ну или соглашаться на компромиссы, на которые соглашаться не следовало бы. За все это придется платить, на личном и общекультурном плане. Пока не знаю как, но придется. Ну и вообще — эта конкретная вязкость не навсегда, но что-то есть в русском ландшафте и в русской душе, что останется неизменным при любом режиме. У Навального, условного или безусловного, наверняка есть новые социально-политические рецепты, но определенно нет ключей от всеобщего счастья. То ли это благодать, то ли это засада нам, весело на ощупь, да сквозняк на душе — как-то так и будет.

СЕННИКОВ: И последний вопрос — после этой весны протестов и роста популярности политического видеоблоггерства, стало как-то много разговоров о «протесте молодежи». Вы думаете, что это справедливо? И чтобы вы посоветовали делать молодому человеку в России 2017 года?

САПРЫКИН: Мне кажется, идея молодежного протеста была придумана очень быстро и очень специально, чтоб объяснить события 26 марта, положить их на понятную полку. На месте социологов я бы в такие моменты специально следил, как возникают и распространяются подобные идеи, почему уже к вечеру 26 марта все уверены, что это было восстание школоты, и не более. На меня гораздо более сильное впечатление произвели не школьники на фонарном столбе, а люди в далеких от Москвы городах, которые явно никогда в жизни ни на какие уличные акции не выходили. Вот тут, видимо, и происходит какой-то тектонический сдвиг — когда этот путинский символ веры про сильное государство в кольце врагов, он перестает работать, люди начинают инстинктивно чувствовать, что в этом есть какая-то нечестность, что у них из-под носа уводят сегодняшнее и будущее благополучие, чтоб купить очередную яхту или дом приемов. И ладно бы эти деньги шли  на компанию Яндекс или там, на ракету, которая в космос полетит, нет, они идут именно на яхту. Это раздражает.

А что касается протеста школьников — наверное, если всем хочется думать, что это протестуют именно школьники, то что-то в этой мысли есть. Мы же понимаем, что вместе со школьниками на нас надвигается какое-то совсем другое будущее. И коррупция в нем окажется побеждена даже не потому, что сегодня школьник лезет на фонарный столб, а потому что следующему поколению все эти распилы и откаты будут не интересны. Это не модно, так сейчас не носят. Скорее всего, в этом будущем не будет места и нашим колонкам, телеграм-каналам и рассуждениям о будущем России — но то, против чего сегодня люди выходят биться с ОМОНом, изменится само. Если нынешний школьник лет через двадцать, прочитав этот разговор, не сможет понять, из-за чего мы так переживали — я буду счастлив.

До весны доживут не все

В 1928 году в Египте была основана новая политическая организация – Общество братьев мусульман, более известная всем нам под названием «Братья-мусульмане» — в России, как и еще во многих странах, она сейчас признана террористической и запрещена. Эта организация была именно не партией, а обществом или союзом, который изначально ставил своей целью продвижение совершенно новых идей, еще недостаточно распространенных в арабском мире.

Те, кто основывали это общество, исходили из того, что элиты, правившие тогда народами и странами Ближнего Востока, исповедовали те идеи, которые на самом деле не близки мусульманам. Они говорили о либерализме, о капитализме, о глобализированном обществе, в котором исламские элиты живут в Лондоне или в других интересных местах и мало интересуются реальной жизнью своих подданных.

Все это раздражало идеологов «Братьев-мусульман». Они считали, что Западные страны поражены декадансом, а капитализм эксплуатирует людей, заставляя их работать за копейки. А самое главное заключалось в том, что они считали все эти идеи навязанными, привнесенными извне и совершенно несвойственными для мусульман. Именно поэтому они считали, что общество нужно вернуть к истокам – к исламу и к его представлению о том, как должно быть устроено общество.

В этом плане «Братья-мусульмане» не очень сильно отличались от других анти-модернистских движений межвоенного времени. В большинстве европейских (и не только) стран, существовали довольно энергичные и до какой-то степени успешные движения, поднимавшие на щит примерно те же идеи: капитализм, либерализм, толерантность, социал-демократия – все это совершенно неподходящие для общества изобретения, поэтому необходимо их отринуть и вернуться к традиционному обществу, очистив его от скверны модернизма. Где-то эти движения были невероятно успешны, и их представители получали в свои руки всю полноту политической власти; в других местах удача им не благоволила, но тем не менее, они могли эффективно давить на существующие элиты, заставляя их перенимать часть антимодернистской повестки.

Почему пример с «Братьями-мусульманами» так интересен? Потому что вне зависимости от того, что мы думаем о подобного рода традиционистских движениях, их основатели вовсе не были глупыми людьми. Хасан Аль-Банна, основатель «Братьев-мусульман» получил неплохое образование и работал учителем в Исмаилии, другие члены общества также были достаточно хорошо образованы. Они четко понимали, что любое движение, ставящее себе подобные цели (которые потребуют тотального переворота в ценностной пирамиде общества) не сможет добиться быстрого успеха – на это потребуются годы и десятилетия.

В принципе, это самый очевидный факт о любом общественном движении – чтобы прийти к власти ему нужно создать, воспитать и обучить сторонников, передать им свои ценности и взгляд на мир и добиться того, чтобы они понесли это знание дальше. Человек, который хочет стать успешным писателем, должен, помимо всего, воспитывать себе правильных читателей, способных понять и воспринять его мысли. С политическими движениями действует та же логика.

Поэтому «Братья-мусульмане» стали заниматься образовательной и просветительской деятельностью. Они обучали десятки и сотни людей, рассказывая им о том, почему именно традиционное исламское общество может стать залогом стабильности на Ближнем Востоке, разжевывая им цели и задачи движения. А кроме того они вербовали своих сторонников в армии и среди чиновников, пытаясь создать что-то вроде государства в государстве, которое в критический момент может тем или иным перехватить власть в достаточно секуляризованном государстве и начать проводить ту политику, о которой мечтали идеологи этого общества. Одним из самых известных нам членов общества тех времен является Анвар Садат – в конце 1930-х он был лейтенантом египетской армии, а в дальнейшем – президент Египта.

«Братья-мусульмане» оказались крайне популярной организацией: в 1936 году в ней состояло примерно 800 членов, а уже в 1948 году – 2 миллиона. Они распространились практически по всему Ближнему Востоку, продвигая везде одни и те же идеи и собирая вокруг себя все больше и больше сторонников. Практически весь 20-й век они потратили на эту деятельность; из «Братьев-мусульман» выросло множество различных организаций – от ХАМАСА до Хизб ут Тахрир – которые, также чаще всего признаны террористическими и запрещены в России и во многих других странах. Пиком же славы и влиятельности «Братьев-мусульман» стала Арабская весна и победа революции в Египте, которая ненадолго внесла их на вершину власти – однако они там по ряду причин не удержались.

Однако важно не это, а то, что во многом феномен современного радикального ислама в различных его формах, напрямую связан с движением, основанном в небольшом египетском городке. Просто его основатели думали не тактически, а стратегически и использовали любые возможности для пропаганды себя и своих идей – от Холодной войны и антикоммунизма, до борьбы с колониализмом и отвержением западного образа жизни. Все это были лишь рычаги и ступени, ведущие к одной и той же цели.

Такой путь в свое время проделал европейский национализм, стартовавший в виде небольших и достаточно элитарных кружков, а в итоге превратившийся в невероятно массовую идеологию, настолько значимую для современного мира и пропитавшую саму идею государственности так сильно, что не всегда мы сейчас можем представить, насколько он имплицитно присутствует в нашем мышлении.

Такой путь прошла социал-демократия – от кружков и собраний отверженных интеллектуалов, через профсоюзы и забастовки, к доминированию над одной половиной мира и серьезной модификацией внутренней политической жизни во второй половине мира.

Такой путь проделал неолиберализм – от клубов интеллектуалов-экономистов, делившихся друг с другом идеями о том, как должно функционировать экономика идеального государства, до того, что сторонники неолиберализма в экономике возглавили крупнейшую и мощнейшую страну в мире, распространив такого рода экономическую политику на значительную часть человечества.

Такие примеры можно приводить довольно долго. Главным здесь является четкое представление о том, что за любой успешной идеологией, за любым успешным политическим движением стоят десятилетия упорного труда, пота, слез, страданий, размышлений, борьбы, расколов, объединений, политического манипулирования и маневрирования, сближений и расхождений с властью, пропаганды, споров, политических и культурных проектов. Обычно те, кто начинают этот путь, не видят результатов своего труда.

А если доживают, то приезжают в виде какой-нибудь Брешко-Брешковской, «бабушки русской революции» или князя Кропоткина, щурясь и не веря, что видят вокруг воплощенными те идеи, на реализацию которых они положили свою жизнь. Вовсе не факт, что они остаются довольными результатом – возможно, поедая гнилую селедку при свете лучины и пытаясь писать работы о философии Аристотеля, они прокручивают в голове свою жизнь, мучительно пытаясь сообразить – где и когда что-то пошло не так.

В России жить нужно долго. Это высказывание уже несколько приелось, но своей актуальности не теряет. И российская история богата на примеры, подтверждающие истинность этой несложной мысли.

В 1861 году крестьяне, жившие в селе Кандиевка в Пензенской губернии, подняли восстание. Крестьяне были убеждены, что власти скрывают от народа настоящий царский манифест – их убедил в пожилой молоканин Леонтий Егорцев, выдававший себя за великого князя Константина Павловича, на самом деле не умершего, а спрятавшегося в народе. Крестьяне отказывались подчинять властям – и впервые в российской истории восставшие подняли красный флаг.

Пройдет больше полувека, наполненных различными левыми и революционными движениями, хождениями в народ, профсоюзами, полемикой в прессе и литературе, первыми политическими партиями, массовым политическим терроризмом, убийствами, расстрелами, стачками, арестами и законами. И только пройдя эту огромную дистанцию сторонники другой России, построенной на левых, социалистических, революционных началах, придут к власти к стране и начнут строить то, о чем, вроде бы мечтали поколения борцов за идею. Красный флаг теперь будет развеваться над всей страной, более того, он начнет шагать и по остальной планете.

Все это, конечно, идеологический штамп – о чем там конкретно мечтали борцы сказать уже нельзя, да и мечты у них у всех были довольно разные. Но так или иначе, без этого пути не было бы никаких большевиков и переворотов – а было бы что-то другое. Возможно, такой победившей идеологией стал бы национализм, который шел параллельной, но не менее запутанной дорогой.

В общем, вопрос времени и вложения человеческого труда и интеллекта в создание успешных движений любых идеологических окрасок критически важен. Без этого не получится ничего, а всякий, кто утверждает обратное – обманывает сам себя.

Вы, наверное, можете спросить – а какое отношение это имеет к современной России и к ее проблемам и заботам? Самое прямое.

Существует стереотип, что в современной России существует некое оппозиционное демократическое движение, которого сильно опасается российская власть и поэтому борется с ним всеми возможными методами и страшно боясь его неожиданного выступления. Это, конечно, неправда. Оппозиционного движения в России нет, а есть просто разобщенные группы людей несогласных с нынешними российскими властями, недовольные ими, ненавидящие и презирающие их. Но все эти группы подчас отличаются друг от друга сильнее, чем от актуального руководства страны – и ненавидят друг друга не меньше, чем тех, с кем вроде они хотят бороться. Недовольные есть – а вот движения никакого нет. Более того, кажется нет и политика, который бы всерьез понимал, что если он хочет победить, то впереди будут годы и годы работы.

Особенно печально ситуация выглядит на условном либеральном демократическом направлении. Многие люди, считающиеся лидерами этого направления в российской политике, взрослели в ситуации обрушившегося коммунизма и радикальной трансформации общества в либерально-демократическом направлении; кроме того, многие из них в 1990-е оказались на правильной стороне истории и до какого-то времени занимали даже определенное и значимое положение в российской политике.

Произошедшее довольно сильно повлияло на их взгляд на мир и многим из них теперь кажется, что «бархатные революции» конца 1980-х, равно как и Перестройка – это типичные события, которые рано или поздно произойдут снова, просто их нужно подождать – вот нефть упадет, вот доллар подрастет, вот санкции сыграют свою роль. Надо подождать – и однажды на улицы выйдут сотни тысяч и миллионы людей, которых почему-то возглавят оппозиционные демократы и поведут их вперед к победе. На самом же деле, события конца 1980-х – это одна огромная случайность и происходят они очень и очень нечасто.

Утопичность и абсурдность этой идеи мы все наблюдали в 2011-2012 году – когда на российские улицы вышли, наверное, сотни тысяч человек (в общей сложности), но ничем кроме политической реакции эти выступления не закончились – во многом именно в результате действий как раз тех людей, которые годами утверждали, что им только нужны массы протестующих, а дальше они как-нибудь справятся.

Есть апокрифическая история, известная из воспоминаний переводчика Сталина Валентина Бережкова, о том, что во время разговора Сталина и Черчилля в 1944 года, британский премьер рассказывал о важности католицизма для контроля над Польшей и что именно поэтому нужно не допустить осложнения отношений с Ватиканом. Сталин якобы парировал это высказывание простым вопросом – «А сколько дивизий у Папы Римского?» Если сейчас задать такой же вопрос про российскую либеральную оппозицию, то ответ будет весьма печальным для тех, кто верит в перспективы этого движения.

Самое ироничное, что многие из тех, над кем годами смеялись сторонники либерально-демократичного пути, оказались гораздо успешнее в построении своих идеологических систем и воспитании сторонников. НБП и нацболы, газета «Завтра» и члены какого-нибудь РНЕ (если не общества «Память») казались прекрасным объектами для критики, иронии и сарказма. Однако потратив годы на продвижение своих идей, люди вроде Проханова, Прилепина или Лимонова смогли создать запрос на свои идеи у власти и до какой-то степени в него вписаться. Это не значит, что идеи правильные (что такое правильная идея в принципе?) и верные, а значит лишь другую степень эффективности вот этого право-ностальгически-имперско-консервативного проекта. Хотя и этот успех все равно не полноценный – для российской власти это все равно в какой-то степени маска, которую можно снять, когда она надоест и заменить новой.

Однако никакого целостных и внятных проектов «другой России», «демократической России», «России как национального государства» или «социалистической России» сейчас нет. Как нет и той силы, которая ставила бы своей задачей сформировать такой проект, который работал бы годами. В то время как власть в России сейчас находится у людей, которые прекрасно осознают это и тратят немалые ресурсы на то, чтобы такой проект не появился.

Если такой проект и появится, то его плоды будут пожинать те люди, которые сейчас еще, наверное, даже не родились. Но до весны доживут не все. Те же, кто доберутся до этого нового времени, будут рассказывать своим внукам о победах и свершениях того движения, в котором они провели долгие и долгие годы. А внуки будут делать круглые глаза, крутить пальцем у виска и спрашивать – дедушка, неужели ты сейчас все это серьезно?

Новый тридцать седьмой: наглядно

В России не принято зарекаться от тюрьмы. Особенно, если ты политик – причем совершенно неважно находишься ли ты во власти, или, наоборот, оппонируешь ей. Тюрьма может появиться в жизни каждого – и за последние несколько в правдивости этой мысли смогли убедиться многие российские политики и государственные деятели.

Глава Минэкономразвития Алексей Улюкаев в Басманном суде. Фото: РИА-Новости.
Глава Минэкономразвития Алексей Улюкаев в Басманном суде. Фото: РИА-Новости.

Министр экономического развития Алексей Улюкаев был арестован якобы при получении взятки от представителей «Роснефти». ФСБ следила за чиновником больше года, расследование было санкционировано Владимиром Путиным. В данный момент Улюкаев находится под домашним арестом.

Губернатор Кировской области Никита Белых в Басманном суде. Фото: Эмин Джафаров, Коммерсантъ.
Губернатор Кировской области Никита Белых в Басманном суде. Фото: Эмин Джафаров, Коммерсантъ.

По версии следствия, Никита Белых лично и через посредника получил взятки в особо крупном размере на общую сумму 400 тысяч евро за совершение действий в пользу взяткодателя и контролируемых им АО «Нововятский лыжный комбинат» и ООО «Лесохозяйственная управляющая компания». Находится в СИЗО.

Глава Республики Коми и член Высшего совета «Единой России» Вячеслав Гайзер в Басманном суде. Фото: Вячеслав Прокофьев, ТАСС.
Глава Республики Коми и член Высшего совета «Единой России» Вячеслав Гайзер в Басманном суде. Фото: Вячеслав Прокофьев, ТАСС.

18 сентября 2015 года управлением по расследованию особо важных дел Следственного комитета России в отношении Гайзера и ещё 18 человек было возбуждено уголовное дело по статьям 210 (преступное сообщество) и 159 (мошенничество) УК РФ. При обыске в его личном кабинете были обнаружены документы на офшорные компании на территории Кипра и Сейшельских Островов, крупная сумма денег, часы стоимостью около 1 миллиона долларов и проекты по приобретению самолётов Bombardier и Hawker.

Губернатор Сахалинской области Александр Хорошавин. Фото: ТАСС
Губернатор Сахалинской области Александр Хорошавин. Фото: ТАСС

В марте 2015 года был задержан на своём рабочим месте сотрудниками московского отдела ФСБ РФ. В ходе обыска по месту жительства был изъят 1 миллиард рублей наличными. Обыски прошли также в московской квартире и на даче Хорошавина где, помимо денег, было изъято 800 ювелирных изделий (в том числе ручка стоимостью 36 миллионов рублей.

Обыск в особняке руководителя Федеральной таможенной службы Андрея Бельянинова. Фото: ФСБ РФ
Обыск в особняке руководителя Федеральной таможенной службы Андрея Бельянинова. Фото: ФСБ РФ

В июле 2016 года в загородном доме Бельянинова сотрудники ФСБ провели обыск. При обыске найдены крупные денежные средства: около 10 миллионов руб., 400 тыс.$ и 300 тыс.€, а также коллекция дорогих ручек и старинных картин. В этот же день Бельянинов, остающийся в статусе свидетеля по уголовному делу о контрабанде, написал заявление об увольнении.

Арест экс-главы Федеральной службы исполнения наказаний Александра Реймера. Фото: Артем Сизов, «Газета.ру».
Арест экс-главы Федеральной службы исполнения наказаний Александра Реймера. Фото: Артем Сизов, «Газета.ру».

В марте 2015 года задержан по обвинению в мошенничестве при закупке электронных браслетов для арестантов. Ему и его бывшему заместителю Николаю Криволапову, а также Виктору Определёнову (бывший директор ФГУП «Центр информационно-технического обеспечения и связи» ФСИН России) вменяется хищение 2,7 млрд рублей бюджетных средств.

Генерал-лейтенант МВД Денис Сугробов в суде. Фото: Известия.
Генерал-лейтенант МВД Денис Сугробов в суде. Фото: Известия.

Денис Сугробов – самый высокопоставленный сотрудник МВД арестованный в современной России. Возглавлял антикоррупционный главк МВД России. Денис Сугробов обвиняется в совершении следующих преступлений: провокация взятки, заведомо ложное обвинение лица в совершении тяжкого преступления, превышение полномочий с причинением тяжких последствий и организация преступного сообщества или участие в нем. Был арестован в феврале 2014 года, следствие ведется до сих пор.

Вячеслав Дудка, бывший губернатор Тульской области. Фото: ИТАР-ТАСС
Вячеслав Дудка, бывший губернатор Тульской области. Фото: ИТАР-ТАСС

Вячеслав Дудка, бывший губернатор Тульской области, в 2011 году был отправлен в отставку и исключен из «Единой России». Был обвинен в получении взятки. Был признан виновным и приговорен к 9,5 годам лишения свободы. Отбывает срок в колонии строгого режима в Тульской области. По решению суда также был лишен звания полковника запаса.

Евгения Васильева, экс-руководитель департамента имущественных отношений Министерства обороны. Фото: РИА-Новости
Евгения Васильева, экс-руководитель департамента имущественных отношений Министерства обороны. Фото: РИА-Новости

Васильева обвинялась в мошенничестве и превышения должностных полномочий. 8 мая 2015 года приговорена к 5 годам лишения свободы в колонии общего режима за мошенничество. По официальным данным, отбывала наказание с 8 мая по 23 июля 2015 года в московском СИЗО, затем 34 дня в колонии во Владимирской области.

Экс-замглавы Министерства регионального развития России Роман Панов. Фото: РИА-Новости.
Экс-замглавы Министерства регионального развития России Роман Панов. Фото: РИА-Новости.

Бывший заместитель губернатора Челябинской области и помощник главы Минрегионразвития Виктора Басаргина (сейчас – глава Пермского края). Панов был обвинен в хищении 40 миллионов рублей при подготовке саммита АТЭС-2012 во Владивостоке. В июне 2015 года приговорен к 6,5 годам лишения свободы.

Виктор Чудов в Басманном суде. Фото: Геннадий Гуляев, Коммерсантъ
Виктор Чудов в Басманном суде. Фото: Геннадий Гуляев, Коммерсантъ

Председатель Законодательной думы Хабаровского края Виктор Чудов был задержан в июне 2015 года. Чудов был обвинен в «присвоении или растрате в особо крупном размере» средств, выделенных на строительство космодрома Восточный. По данным следствия, в 2006-2009 годах Чудов вместе с Юрием Хризманом, бывшим начальником «Дальспецстроя», и его сыном Михаилом Хризманом похитил около 106 миллионов рублей. Чудову грозит до 6 лет лишения свободы.

Мэр Ярославля Евгений Урлашов в суде. Фото: ИТАР-ТАСС.
Мэр Ярославля Евгений Урлашов в суде. Фото: ИТАР-ТАСС.

В 2012 году победил на выборах мэра Ярославля, став единственным в России оппозиционным мэром крупного города. 3 июля 2013 года был арестован по подозрению в вымогательстве взятки в размере 14 млн рублей за продление контракта на уборку города у бизнесмена Сергея Шмелева, одновременно являвшегося депутатом городской думы от «Единой России». В августе 2016 года приговорен к 12,5 годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима. Приговор обжалован.

Алексей Бажанов, бывший замминистра сельского хозяйства РФ Елены Скрынник. Фото: Комсомольская правда.
Алексей Бажанов, бывший замминистра сельского хозяйства РФ Елены Скрынник. Фото: Комсомольская правда.

Бажанов был арестован в апреле 2013 года по делу о мошенничестве с имуществом госкомпании «Росагролизинг» на 1,124 миллиардов рублей в 2008–2009 годах. В 2014 году следователь, который заменил основного, незаконно отпустил его по амнистии. В том же году уехал в Швейцарию, был объявлен в международный розыск. По слухам, смог урегулировать ситуацию, но возвращаться в Россию пока не собирается.

Замминистра культуры РФ Григорий Пирумов в Лефортовском суде. Фото: Геннадий Гуляев, Коммерсантъ.
Замминистра культуры РФ Григорий Пирумов в Лефортовском суде. Фото: Геннадий Гуляев, Коммерсантъ.

В апреле 2016 года Григорий Пирумов был задержан по обвинению в в хищении не менее 100 миллионов рублей выделенных из бюджета на реставрацию объектов культурного наследия. По данным следствия, в 2012 году Пирумов создал преступную группу, участники которой заключали госконтракты с недостоверной информацией и завышенной стоимостью услуг на выполнение реставрационных работ с целью хищения денежных средств. В деле пока четыре эпизода: хищение средств, выделенных на выполнение реставрационных работ ансамбля Новодевичьего монастыря, Драмтеатра в Пскове, Иоанно-Предтеченского монастыря и музея Космонавтики в Калуге. В ноябре 2016 года признал свою вину в хищениях.

Александр Белов (Поткин) в Мещанском суде Москвы, август 2016 года. Фото: Александр Щербак, ТАСС.
Александр Белов (Поткин) в Мещанском суде Москвы, август 2016 года. Фото: Александр Щербак, ТАСС.

Националист Александр Белов был задержан 15 октября 2014 года по делу о хищении у вкладчиков казахстанского БТА-банка. Второе дело в отношении политика было возбуждено в августе 2015 года — поводом послужила экспертиза видеозаписи проекта «Срок», на которой, согласно заключению, Белов «осуществил призывы к экстремистским действиям». Приговорен к 7,5 года лишения свободы.

Координатор «Левого фронта» Сергей Удальцов в Московском городском суде. Фото: ИТАР-ТАСС.
Координатор «Левого фронта» Сергей Удальцов в Московском городском суде. Фото: ИТАР-ТАСС.

В начале октября телеканал НТВ обвинил Удальцова в передаче «Анатомия протеста-2» в контактах с грузинским политиком Гиви Таргамадзе и подготовке массовых беспорядков. Спустя пять дней против Удальцова было возбуждено уголовное дело по обвинению в подготовке массовых беспорядков. В июле 2014 года Удальцов был приговорен к 4,5 годам лишения свободы, срок истекает в августе 2017 года.

Алексей Навальный в Ленинском районном суде Кирова. Фото: Антон Денисов, РИА Новости.
Алексей Навальный в Ленинском районном суде Кирова. Фото: Антон Денисов, РИА Новости.

Алексей Навальный вместе с предпринимателем Петром Офицеровым был обвинен в хищении имущества кировского государственного предприятия «Кировлес». 18 июля 2013 года Ленинский районный суд Кирова по итогам рассмотрения дела признал Навального и Офицерова виновными и приговорил к пяти и четырём годам лишения свободы соответственно. 16 октября 2013 года Кировский областной суд заменил лишение свободы на условный срок.

Слева направо: фигуранты «Болотного дела» Леонид Ковязин, Ярослав Белоусов, Владимир Акименков, Николай Кавказский, Денис Луцкевич, Сергей Кривов. Фото: Александр Клищенко, «Совершенно секретно».
Слева направо: фигуранты «Болотного дела» Леонид Ковязин, Ярослав Белоусов, Владимир Акименков, Николай Кавказский, Денис Луцкевич, Сергей Кривов. Фото: Александр Клищенко, «Совершенно секретно».

Крупнейшее дело против участников протестного движения в России в период 2011-2012 годов. Никто из обвиняемых не был оправдан. Нам ничего не известно о позиции Алексея Улюкаева, Никиты Белых или кого-то еще из героев этой подборки по поводу «Болотного дела». Будем считать, что все герои нашей подборки были против расправы над участниками Болотной и еще в 2012 году понимали, что показательное политическое дело против оппозиционеров открывает тюремные перспективы и для чиновников — если уж власть научилась сажать, то научилась.

Дума институционализирующейся реакции

cuegxymxeaa-7jc-jpg-large

Почти месяц прошёл с момента выборов в Государственную думу. Отшумели дискуссии о легитимности российского парламента, отгремели дебаты между теми, кто пошёл на выборы и теми, кто предпочёл в них не участвовать (споры эти иногда накалялись до какого-то невероятно истерического градуса, спустя месяц их даже смешно читать). Дума резво взялась за работу и начала придумывать разнообразные адские законы, ведь новое пополнение депутатов тоже хочет оставить свой след в истории русского парламентаризма. Словом, никто не проснулся в другой стране, как шла мрачная политическая жизнь 2016 года, так она и идёт.

Совершенно неинтересно обсуждать причины того почему выборы обернулись триумфом «Единой России» — об этом сказано было много, наверное, даже слишком много. Да и огромный процент мест полученных Единой Россией не является чем-то по-настоящему экстраординарным, если вспомнить выборы 2007 года или, что ещё смешнее, президентские выборы 2008 года, на которых Медведев соревновался с такими титанами как Богданов и Миронов. Интереснее поговорить о самой Государственной думе.

Бесспорно, что нынешний созыв Государственной думы будет более реакционным и, наверное, самым реакционным за всю историю этого института. Интереснее другое. Предыдущая Дума, прозванная «бешеным принтером», тоже была реакционной, но по-другому. Она сооружала свою реакционность на ходу, сочиняя законы, которые могут помочь заткнуть рты всем недовольным и несогласным группам населения. На протяжении пяти лет она сочиняла себе образ врага, которого нужно победить и разгромить. Но важно понимать, что чаще всего это был экспромт, нежели продуманная политика. В общем, та Дума была реакционным парламентом in the making.

С нынешней Думой все немного иначе. Это Дума реакции, но уже не хаотической, а институционализирующейся. И, безусловно, эта Дума будет злее и конкретнее предыдущей. Она уже очертила границы того, с чем она хочет бороться. Пожалуй, многолетняя эволюция российского парламента в 2000-е и 2010-е годы дошла до той черты, где парламент стал идеальным приложением к режиму, прекрасным примером института нового мира, который сооружали в России на протяжении последних лет. В ней соседствует Милонов и Мизулина, Поклонская и Яровая, Неверов и проведённые им в Думу безымянные депутаты, которые должны репрезентовать простой народ. Все безумие внутренней политики предыдущих пяти лет слилось здесь в невероятный и завораживающий коктейль традиционализма.

Именно такой эта Дума и должна была быть. И наивны были те, кто истерически призывал прийти и проголосовать за Яблоко (ну или против Яблока, но за Парнас) — если они, конечно, писали и говорили всерьёз. Потому что они до сих пор относятся к происходящему в России как к чрезвычайному положению, как к чему-то экстренному, хотя это уже стало новой нормой и воспринимать это нужно именно так. Уточню — то, что это стало нормой и единственным внутренним содержанием российского режима, не значит, что это правильно и хорошо; это не значит, что я с этим согласен. Просто нельзя относиться к этому как к чему-то несерьёзному и временному; нет, это серьёзно.

На протяжении 10-12 лет в России было очень распространён такой аргумент по поводу Государственной Думы — да, там много всяких неприятных и нехороших людей, но там есть ещё и депутат X или писатель Y или певец Z, он приличный человек и вообще хороший. Это поддерживало жизнь в иллюзиях по поводу Думы, да и не только её — та же схема работала с любым институтом: с Общественной палатой, с партиями, с какими-нибудь дискуссионными клубами Единой России и молодежными общественными движениями. Все они пытались хотя бы иногда намекать на свою нормальность, что заставляло многих относиться к ним всерьёз, как к полунормальным институциям.

Поэтому даже хорошо, что нынешняя Дума такая. Во-первых, для нынешнего режима она ничего не значит и даже если бы там треть депутатов была от Яблока и Парнаса, то в архитектуре режима это бы ничего не изменило. Во-вторых, и это важнее, такая Дума дарит шанс на расставание с иллюзиями. Нынешний созыв российского парламента не получится считать приличным или хотя бы полуприличным, он не даёт на это никаких шансов. Нужно быть совсем каким-то наивным человеком в приросших к лицу розовых очках, чтобы разглядеть за лицами депутатов Государственной Думы что-то большее, чем простую констатацию того факта, что если они кого и представляют, то коллективный режим и его видение российского общества.

Понимание того, что тебя обманывают — это уже неплохо. До этой стадии осознания проблем российское общество дозрело после предыдущих выборов. Теперь же дело за тем, чтобы разобраться в том, как прекратить обман и заставить с собой считаться. На этих выборах общество выступило крайне слабо — отчасти из-за того, что по нему был нанесён мощный удар реакционной политикой, а отчасти от собственной несерьезности. Почему-то было решено, что можно обращаться просто к ценностям и моральным нормам и просить у людей поддержки исключительно на этом основании. «Проголосуйте за нас потому что мы честные». «Проголосуйте за нас потому что наши с вами сердца стучат в унисон». «Проголосуйте за нас потому что мы не Единая Россия, а ещё мы не любим Путина». Все это очень слабо и не уверен, что сработало бы на выборах полностью лишенных административного ресурса, политических ограничений и цензуры. Провал оказался в какой-то степени закономерен.

Никто даже и не подумал о том, чтобы всерьёз побороться за среднего избирателя Единой России. Никто не попытался предложить бюджетнику и рабочему, малообеспеченному селянину или ученому, что-нибудь что будет интересно и важно именно для него. Никто не задумывался о чем-то более серьёзным чем откровенно популистские лозунги. Условно левые партии не предлагали какой-нибудь реформы трудового законодательства, а если и предлагали, то делали это так тихо, словно они боялись, что их действительно кто-то услышит. Гегемония Единой Россия укрепилась не только благодаря власти и фальсификациям, но и потому что никто по-настоящему не попытался подорвать её электоральную базу.

Поэтому следующим шагом после освобождения от иллюзий должно стать появление какой-то глобальной тощей повестки для всех хоть сколько-то оппозиционных движений. Примеров масса, самый яркий, понятный и близкий для нас — это Мексика, которая 70 лет находилась под властью Институционной Революционной партии (этакая Единая Мексика, десятилетиями руководившая местной политической системой, срастаясь с криминалом и крупным бизнесом). Эта гегемония была похоронена благодаря усилиям многих людей, сумевших выработать общие цели и задачи и осознать, что прекращение этой гегемонии будет благом для всех. «Альянс за перемены», созданный во второй половине 90-х годов, смог объединить две крупные оппозиционные партии и несколько мелких, привлечь под свои знамёна многих людей, обычно голосовавших за ИРП и убедить их в правильности своей позиции. В июле 2000-го года их кандидат Висенте Фокс был избран президентом Мексики.

Это пример того пути, который должна пройти и российская оппозиция. Более того, не должна, а обязана, если хочет достичь хоть чего-то.

Если не осознает в этот раз, то этот путь придётся проходить следующему поколению политиков. Или тому, что будет после него. Или тому, что будет ещё позже. Так или иначе, это препятствие когда-нибудь будет преодолено, потому что здесь как в школе — нельзя идти в 10-й класс не освоив программу 8-го. Когда-нибудь придётся пройти этот урок.

Но неужели вам и правда так хочется годами смотреть на лица депутатов Государственной думы, что вы готовы находиться в плену иллюзий так долго?

Про годовщины и Брежнева

14053979_1028980523837673_5348067381919692868_n

На днях была очередная годовщина ввода советских войск в Чехословакии. Обычно я всегда к этой знаменательной дате выкладывал фотографии и свои небольшие размышления на эту тему, но сегодня хочется поговорить об этом немного под другим углом.

Я очень часто (думаю, что также как и вы) встречал и слышал подобные высказывания людей, скорбящих по распаду СССР: вот, один из недостатков советской системы выразился в том, что в конце концов она привела к власти Горбачева, который стал могильщиком Советского Союза, разрушению КПСС, сложной жизни etc etc… Я, в общем, прекрасно понимаю чувства любителей СССР и коммунизма по отношению к Горбачеву (важное замечание: понимаю — это не значит соглашаюсь и солидаризируюсь), но лично мне в последнее время кажется, что реальные проблемы с лидерством начались гораздо раньше, чем Горбачев оказался на Олимпе советской власти.

На мой то взгляд, для постсталинского СССР реальным унижением был приход к власти Брежнева. Собственно, как по мне — это-то и есть приговор советской системе в целом — по крайней мере, системе политического управления. Понятно, что начинал Брежнев бодро и на фоне зарвавшегося под конец Хрущева производил гораздо более выгодное впечатление. Но забывать о том, что последние лет 6-7 своей жизни это был фактически недееспособный человек, причем о его недееспособности все понимали даже дети. Честно говоря, я не припомню других таких примеров в истории — чтобы глава государства (а Брежнев ведь с 1977 года возглавлял и государство, и партию, то есть вообще вроде как консолидировал всю политическую власть в стране) на протяжении столь долгого времени был не вполне самостоятелен, да и вообще не очень понимал где он и что делает. В голову лезет пример с Вудро Вильсоном, который, действительно в последние 2 года был тяжело болен и страной управлял непонятно кто (говорят, что жена, но вряд ли она одна). Ну или Георг III с его порфирией — но там был и наследник, да и вообще там много политических акторов.

Конечно, Леонид Ильич — это не Сталин, хотя и он любил энергично внедрять собственный культ и раздувать его до каких-то совершенно фантастических высот. Но он не был человеком кровожадным, безусловно. Проблема в том, что хотя он и был, по-видимому, занятным человеком в личном общении (охота в Завидово, выпить, посидеть, повспоминать войну — для многих это вполне завидное времяпрепровождение) в политическом плане он оказался в общем довольно пустой фигурой (а в последние годы там и фигуры-то не было, человек с трудом читал то, что ему подносили советники, слабо понимая что это и зачем).\

У нас сейчас очень любят упоминать Брежнева в позитивном ключе (в диапазоне от Дмитрия Пескова до Марии Бароновой); довольно благосклонно относятся к Брежневу и простые люди (если верить соцопросам). Конечно, это во многом ретроспективный взгляд — сейчас-то мы знаем, что последовало за Брежневым в 1980-х и 1990-х, поэтому многим на фоне всего этого брежневские омуты кажутся довольно приятным временем. Но это все очень смазанный взгляд, политика надо прежде всего оценивать по его собственной эпохе, а потом уже по последствиям.

И что мы видим, если посмотреть внимательно? Вот упомянутое выше вторжение в Чехословакию. Понятно, что скажут коммунисты-ортодоксы на это: угроза переворота, чуть ли не фашистского мятежа при поддержке ЦРУ (хотя ЦРУ, вероятно, клювом не щелкало и событиям активно сочувствовало), свержение социалистического строя, в которое необходимо было вмешаться, иначе бы все рухнуло. Допустим. Но ведь результатом этого вторжения стала фактическая прижизненная гибель всего мирового коммунистического движения, которое уже навсегда практически отвернулось от СССР и истоки своей легитимности черпало в других источниках.

Мне, как человеку которому левая идея откровенно неблизка (а про послевоенное мировое коммунистическое движение я и вовсе мало чего хорошего могу сказать) от этого в общем не грустно, но я-то и не коммунист. Именно после 1968 года восходит звезда Берлингуэра (лидер Итальянской компартии) и начинается энергичное переориентирование главных европейских компартий на еврокоммунизм — Марше во Франции и Каррильо в Испании поливали СССР не меньше, чем капитализм.

Причем это ведь были ключевые европейские компартии, те, у которых были шансы хоть на какое-то влияние на политику — в отличие от той же Компартии Великобритании, которая, конечно, подарила миру несколько прекрасных историков, но в политическом плане как была нулем, так им и осталась. В конечном счете, итальянские коммунисты порвали с СССР (при еще живом Брежневе, в 1980 году). Учитывая, что в 1970-е в Италии по-большому счету шла вялая гражданская война (жертвы которой, впрочем, были вполне реальными) потеря такого игрока на внутриеевропейской сцене была существенна. Причем ИКП была успешной сама по себе — свои 30% голосов имела всегда, до самого конца.
Но, предположим, что мы скажем: ладно, черт с ними с иностранными коммунистами, они лишь деньги тянули из СССР, а реально ничего не делали (утверждение, которое находится не очень далеко от правды, особенно если речь не о «центровых» компартиях), зато был сохранен Восточный блок, а ведь и он мог развалиться. Но ведь сохранился он во многом как симулякр. Где было это социалистическое единство, когда Чаушеску чуть ли не прямым текстом посылал СССР в жопу, а встречи лидеров социалистических и рабочих партий старались проводить без румын или сокращать их присутствие до минимума? Или когда товарищ Живков драл за свои фрукты и овощи цену более высокую, чем с западных стран? Когда в Венгрии при Кадаре начали снимать фильмы, где салашистская армия — это милые, хорошие ребята. Или когда Польше в 1970-х и 1980-х собирала западные кредиты, а помочь потом просила Советский Союз?

Причем, в общем, с колокольни небольшого и не очень богатого национального государства, такое поведение лидеров соцстран вполне оправданно. Просто тогда не приходится говорить о какой-то дружбе и единстве, а говорить надо о бизнесе. Бизнеса же не получалось. И чем дальше, тем меньше выглядел лидером Советский Союз — при том, что был главным создателем Восточного Блока и его главным защитником. Если не удалось заменить Чаушеску на кого-то более удобного и управляемого, то о чем вообще говорить?

Или мы посмотрим на экономику. Брежневское время закрепилось в массовом общественном сознании, как время сытое, спокойное и счастливое. И это, опять же, во многом ретроспективный взгляд — конечно, на фоне тотального развала конца 1980-х и упадка государства 1990-х, 1970-е казались каким-то более интересным временем, в котором, конечно, были перебои с туалетной бумагой и колбасой, но с голоду никто не помирал (да и вообще, как в анекдоте — дефицит дефицитом, а холодильники у всех были полные). При этом нельзя упускать из виду тот факт, что время правления Брежнева — это период замедляющегося экономического роста. Даже если мы примем за безусловную правду отчеты о выполнении пятилеток — с восьмой по десятую — то увидим, что темпы роста постоянно снижались. За восьмую пятилетку (1966-1970 годы) национальный доход вырос на 42%, за девятую пятилетку (1971-1975) — на 28%, за десятую (1976 — 1980) — на 24%. То есть это не означает, что роста не было, он был. Но он все замедлялся и замедлялся и неизбежно встал бы. С этим нужно было что-то делать.

Одиннадцатая пятилетка, пришедшаяся на смутное пятилетие «эпохи пышных похорон» (1981 — 1985) была в общем, провалена. И это все при том, что безоговорочно верить советской статистике у нас нет никаких оснований. Помимо того, что проблема искусственного занижения плана предприятиями и последующего его перевыполнения, звучала так громко, что Госкино даже давало денег на фильмы вроде «Премии» Микаэляна (где на этом вообще весь конфликт был построен), мы не можем забывать о приписках, о всяческих обманах, о «хлопковом деле» и обо всем остальном. Кроме того, советская статистка сама по себе вещь такая… Спорная. Вот товарищ Вознесенский опубликовал в 1947 году монографию «Военная экономика СССР в период Отечественной войны», один из ключевых источников по советской военной экономике. Книгу правил лично Сталин. Но в 1949 году Вознесенский стал фигурантом Ленинградского дела, был расстрелян, а книгу объявили «антимарксисткой» и чуть ли не запретили. И как с ней быть? Правду писал товарищ Вознесенский или, гад такой, оболгал родину и партию? О переписи 1937 года, сразу же объявленной вредительской, я даже упоминать не стану, все и так все прекрасно знают. Так что судить о том, как реально обстояли дела с пятилетками по программным отчетам на съездах, наверное, не стоит.

Про Щелокова, Чурбанова и Рашидова и писать не хочется — коррупция в позднем СССР была, как и кумовство и местничество. Конечно, по сравнению с нынешними масштабами — это слезы и копейки. Но дело здесь не в масштабах, а в самом факте — плохое состояние правящей элиты и не самая благополучная экономика здорово били не только по настроению жителей, но и по тому же международному престижу СССР — о каком уж моральном и экономическом превосходстве говорить, когда рабочему в стране трудящихся нужно уродоваться, чтобы купить автомобиль, а покупка товаров народного потребления — это перманентный квест с непредсказуемым результатом. Зачем немецкому или французскому рабочему становиться коммунистом в таких обстоятельствах?

И в политическом плане то же самое. Фантастические усилия по борьбе с диссидентами и западной музыкой — и абсолютно бессмысленные усилия. Диссиденты реально никого не интересовали и грандиозной катастрофы от публикаций Зиновьева или там Щаранского не произошло бы. А вот вреда все эти усилия приносили несравненно больше — и преимущественно имиджевых. Да и похоронили СССР вовсе не диссиденты, а коммунисты. То же самое и с еврейским вопросом, который я уже даже не знаю зачем так остро поднимался. До простой мысли о том, что не нужно устраивать замес там, где от этого нет никакого смысла, и что следует отпустить всех желающих, доходили ГОДАМИ. И зачем это было? В чем был реальный смысл-то? Вместо этого получили клеймо гонителей евреев и в очередной раз выглядели крайне и крайне глупо.

Если бы хотя бы десятую долю тех усилий, что тратились на борьбу с мифической угрозой диссидентов, направили на решение реальных политических проблем, то возможно и таких катастрофических проблем бы не было. Вместо этого люди приросли к своим постам, занимали их десятилетиями и, в общем многие занимались черт знает чем.

И если вернуться к главному, к самому Брежневу, то самое унизительное это то, что у такого мощного, невероятного, фантастического проекта, каким старался себя представлять СССР лидером оказалась серая посредственность. Больной, усталый человек, с трудом читающий по бумажке как лидер самого передового государства в мире — это какая-то жестокая и несмешная карикатура.

И проблема здесь, как мне кажется, как раз не столько в Брежневе, сколько в самой системе, так отчаянно сопротивлявшейся обновлению, что готова была терпеть и такое. Отсутствие реальной автономии, реальной партийной демократии хотя бы в ленинском смысле, привело к тому, что даже несогласные с курсом члены партии все это терпели годами. И эта же партийная черта, кстати, во многом стала результатом практического полного отсутствия сопротивления реформам Горбачева.

Я сказал тут сильно больше, чем собирался, но в заключение мне просто хочется добавить, что мне, на самом деле, до сих пор удивительно, что многие не понимают, что такие застойно-спокойные периоды всегда являются отчаянной попыткой прикрыть расползающееся месиво. Это как принимать героин, вместо лечения от болезни — да, конечно, боль уйдет и не будет донимать, но на выздоровление надеяться не приходится. Каждое такое политическое подмораживание — это бегство от реальности. Отчаянное, испуганное и, в общем, понятное. Но это не настоящая политика, потому что по весне снег растает, а проблемы останутся.

О расставании с империей и установлении новых правил

destruction

В июне 1960 года генерал де Голль, выступая перед нацией по поводу Алжирской войны, сказал следующую фразу: «Испытывать ностальгию по былой империи так же естественно, как сожалеть о мягком свете керосиновых ламп, великолепии парусного флота, прелести конных экипажей. Ну, и что дальше?». Де Голль призывал французов трезво посмотреть на перспективы сохранения французской колониальной империи в старом и не очень приглядном виде. Пожалуй, так лично, доверительно и просто общаться с нацией умел только он. И только де Голль смог вытянуть Францию из затянувшегося кровавого конфликта в Алжире, показав, что иногда лучше не упорствовать, а попытаться изобрести нечто новое в отношениях с бывшими колониями.

Двадцатый век подарил нам два очень ярких примера расставания с империей и имперским прошлым. В чем-то эти два пути оказались очень похожи, в чем-то нет, но в целом они обозначили основные направления, по которым проследовали в свое время все империи.

Первый путь можно назвать договорным и условно бескровным. По нему прошла в свое время Британская империя. А условно бескровным его стоит назвать лишь по той причине, что он представляет собой вариант наименьшей агрессии – когда кровь льется где-то за кадром и не в самых больших количествах, а пост-имперское будущее определяется не винтовкой в руках солдат, а за столом переговоров.

Некоторые могут назвать это лицемерием и сказать, что во время распада Британской империи кровь лилась. Можно вспомнить боевые действия на Кипре, в ходе которых погибло около сотни английских солдат и 90 бойцов ЭОКА. Или рассказать о войне в Малайе и восстании Мау-Мау. Упомянуть об участии британских войск в чужих для них Корейской и Первой Индокитайской войнах, конфликтах в Палестине, Судане, Сингапуре и Южной Африке. Наконец, отметить и отвратительный раздел Британской Индии на мусульманскую и индуистскую часть, а также последовавшие за этим трагедии в жизни населения страны.

Все это правда и действительно было, но надо уметь видеть за деревьями лес. Учитывая размеры Британской империи и степень ее вовлеченности в мировые процессы, приведенные выше конфликты – это ничтожная доля того, что могло бы произойти, если бы Великобритания оказывала остервенелое сопротивление неизбежному – распаду империи в том виде, в каком он существовала полтора века.

После Второй мировой войны Великобритания оказалась не в состоянии поддерживать империю в прежнем виде. Она не могла содержать разросшийся за время войны флот – и сотнями списывала корабли на металлолом. Курс фунта делал невероятно дорогими военные операции за рубежом – а ведь деньги остро требовались для послевоенного восстановления и переустройства страны. Люди устали от войны, и их недовольство правительством было так велико, что они не поддержали победителя и триумфатора Черчилля, сделав выбор в пользу Клемента Эттли, обещавшего построить Новый Иерусалим на холме. В общем, настроение у людей было такое, что они желали что угодно, только чтобы новое, а не старое, хоть и славное.

Поэтому расставание с колониальной империей в случае с Британией было больше похоже на медленное проседание старого дома. Англичане перекладывали конфликты на местных лидеров, всячески уклоняясь от решения проблем, и иногда уходили из колоний даже раньше, чем там выстраивалась хоть сколько-то устойчивая политическая система. Все это перемежалось постоянными небольшими конфликтами, разведывательными операциями и переговорами. Очень редко доходило до масштабного кровопролития, чаще всего все закончилось на уровне общения и разговоров. Британские элиты пытались сопротивляться этой ползучей деколонизации (а также тому, что на их место в освобожденные страны сразу же приходили американцы), но чем энергичнее был протест, тем сильнее шаталась империя. Самый яркий пример – это, конечно, Суэцкий кризис, который похоронил надежды на возрождение классической имперской политики.

Британцам пришлось переизобретать свою политику заново, энергично развивая и так неслабую дипломатию с разведкой, заключать сотни тайных договоренностей, обеспечивающих возможности для политического контроля за получившими независимость странами, использовать налево и направо старый принцип «разделяй и властвуй», чтобы предотвратить уж чрезмерное усиление бывших колоний. Политические, культурные, торговые и экономические, дипломатические и секретные ниточки протянулись из бывшей метрополии по всему свету для того, чтобы дать возможность Лондону оставаться важным игроком. Британская империя договаривалась с местными элитами (на которые она всегда опиралась в своем колониальном управлении), иногда прямо выстраивала дизайн будущих независимых государств, а насилие старалась использовать пореже.

Джон Ле Карре описывал этот новый дивный мир таким образом: «В тяжелые времена Великобритания склонна больше – не меньше – полагаться на шпионов. Вся история ее империи побуждала делать это. Чем больше сокращаются ее торговые пути, тем больше тайных усилий она прилагает к тому, чтобы защитить их. Чем больше ослабевает ее колониальная хватка, тем отчаяннее ее подрывная деятельность, направленная против тех, кто стремится ее ослабить».

Французы, давние соперники и, во многих отношениях, антиподы англичан с другой стороны Ла Манша, расставались со своей империей совсем по-другому. Франция совершенно не хотела терять ни свои колонии, ни право на политический контроль над огромным человеческими и природными ресурсами Африки и Азии. И за это она была готова биться, неся за собой кровь и огонь.

Период с 1946 по 1975 год в истории Франции носит название славного тридцатилетия, Les Trente Glorieuses. Этот ретроспективный термин, придуманный Жаном Фурастье, прекрасно описывал масштабы экономического успеха послевоенной Франции. Невиданный до того экономический рост, высокая рождаемость, развитие новых технологий, чрезвычайно успешная культура – все это не только привело страну к чрезвычайно высокому уровню жизни, но и создало совершенно новое общество, которое с полным правом можно именовать термином Инглхарта – пост-материальным обществом.

Но у французского золотого века была и обратная сторона. Еще не успела закончиться Вторая мировая война, как французы ринулись скреплять и восстанавливать свою империю, изрядно обветшавшую за годы войны. Это отчаянная и безжалостная борьба за колонии не останавливалась практически ни на день. Французы пытались преодолевать сопротивление не только местных повстанцев и революционеров, но и усилия США и СССР, всячески поддержавших деколонизацию.

Уже 8 мая 1945 года в Алжире стреляли в демонстрацию алжирцев, отмечавших победу над Германией. Стреляли в Дамаске, разворачивались события во Вьетнаме, которые вскоре переросли в Первую Индокитайскую войну – кровавую кашу, в которой французские силы потеряли 75 тысяч человек только убитыми (еще около 60 тысяч были ранены), а Вьетминь так и вовсе в районе 200 тысяч человек. Несмотря на огромные усилия, приложенные Францией для победы на Вьетнамом, битва при Дьенбьенфу похоронила надежды французских политиков на возвращение Вьетнама под контроль Парижа. От Вьетнама западные страны не отстанут еще больше 20 лет, но и в последующих раундах фортуна была на стороне вьетнамцев.

Французы стреляли практически везде, где начинались беспорядки и бурления – на Мадагаскаре и в Касабланке, в Камеруне и Тунисе, в Корее и Марокко, Египте и Сирии. Французские войска продолжат воевать и уже в получивших формальную независимость странах, совершенно не стремясь покинуть уже вроде как потерянные территории.

Грандиозное пестрое полотно колониальных конфликтов в Африке увенчается Алжирской войной, где обе стороны показали себя в полной красе, а пытки электричеством, массовые изнасилования и убийства стали будничной ежедневной прозой. Война, которая шла семь лет, но официально была признана войной со стороны Франции только в 1990-х. Огромное количество беженцев (больше миллиона), этнические чистки, общие потери, превышающие 300 тысяч человек (и приближающиеся к полумиллиону), испытания французами ядерного оружия в Сахаре, расцвет политического терроризма и политической же цензуры, безнаказанность разведки, жесточайшее подавление алжирских протестов в Париже (до 200 человек убитых в центре одной из главных европейских столиц), резня в Оране (масштабы которой до сих пор неизвестны). Сочащееся кровью месиво насилия и смерти, стало самым ярким примером колониальной войны в Новое время, а также показало, что старые методы не работают во времена масс-медиа и развитого иностранного общества. Франция оказалась гораздо сильнее в военном отношении, но вчистую проигрывала алжирцам в вопросах пропаганды и медиа-поддержки. Даже упертые консерваторы из OAS, несмотря на жестокость избранных ими методов ничего не смогли с этим поделать. Французам пришлось отступить.

Но недалеко и ненадолго. Прекрасное представление об образе мышления француза-колонизатора было дано в фильме Копполы «Апокалипсис сегодня». Эта часть, правда, была вырезана из прокатной версии фильма и осталась только в режиссерской, но она вполне доступна. В конце концов, если лень смотреть фильм, то можно просто прочитать восхитительный сценарий Джона Милиуса.

Капитан Уиллард плывет навстречу полковнику Курцу и по пути встречает небольшой дом, в котором живут французские колонисты, которые воюют со всеми – с вьетнамцами, с американцами, с природой и, немного, с реальностью. За обедом между Уиллардом и отцом семьи Гастоном происходит такой диалог:

«Уиллард: Вас когда-нибудь выкурят отсюда.
Гастон: Мы никогда не станем «эвакуироваться» отсюда, капитан… Это – наш дом. Индокитай – наш, он принадлежал нам 121 год, я думаю, это о чем-то говорит.
Уиллард: Вьетнамцы думают, что это их земля. Думаю, что и американцы думают также.
Гастон: Но это мы цивилизовали это место. Земля принадлежит тому, кто принес на нее свет, разве нет?»

Чуть позже, на прощание Гастон говорит американцу следующее:

«Гастон: Мы терпим, капитан. Вы можете взорвать наш дом, и мы будем жить в подвале. Уничтожите и его – мы выкопаем яму в джунглях и будем спать в ней. Сожжёте лес – мы спрячемся в болоте. Как бы там ни было, мы сделаем все кроме одного – никогда не вытрем кровь с наших штыков. Au revoir, капитан».

Коппола вырезал эту сцену перед премьерой фильма в Каннах в 1979 году, а жаль – слова Гастона можно было посчитать неофициальным девизом французской армии в послевоенную эпоху.

Несмотря на то, что французы прилагали огромные усилия, стараясь сохранить свою империю в неизменном виде, они не преуспели в этом. Старый порядок сохранить было нельзя. Впрочем, это не помешало французам создать новый – систему неформального политического влияния на жизнь бывших колоний, что, впрочем, не мешает военным вторжениям в эти страны в случае событий, угрожающих интересам Франции. Благодаря тому, что французская армия сохранила за собой множество военных баз в Северной Африке, ей несложно осуществлять необходимое вмешательство в случае необходимости. Такая система оказалась в чем-то даже коварнее и безжалостнее «старого» колониализма, потому что в новой ситуации Парижу легче делать безразличное лицо и отрицать любую ответственность за происходящее.

Рассказ о путях расставания с империей был необходим для того, чтобы было проще понять траекторию распада империй. Иногда колониальные империи распадались кроваво – как Бельгия (хотя сами бельгийцы не любят и не называют себя империей), которая долго сопротивлялась обретению независимости Бельгийским Конго. Эта борьба в итоге вылилась в масштабный конголезский кризис, гражданскую войну, в которой приняли определенное участие США и СССР, а в качестве окончательного итога привела к появлению эталонного африканского диктатора Мобуту Сесе Секо.

Но не всегда все шло по кровавому пути: учитывая обстоятельства, распад Австро-Венгрии мог быть значительно взрывоопаснее и страшнее, чем он был на самом деле.

Можно вести долгие споры о том, являлся ли Советский Союз империей – вопрос не совсем однозначный, наверное, во многом по той причине, что СССР был идеологической страной и зачастую использовал империалистическую политику, то для достижения не столько материальных целей, сколько политически-идейных. Но в целом этот вопрос не очень важен, можно оставить его историкам и социологам. Для нас самое важное заключается в том, что Советский Союз умер, оставив в качестве наследства после себя огромное пост-советское пространство, на котором расположились страны, ранее зависевшие от Москвы, а в 1991 году обретшие политическую самостоятельность.

Сам по себе парадокс заключается в том, что СССР распался не так, как до этого распадались другие империи. Советский Союз прекратил свое существование из-за политических и аппаратных игр в столице. Его разрушение не было результатом долгой и бескомпромиссной борьбы националистов и сепаратистов, желавших отделения от центра; по большому счету, за исключением Грузии и Прибалтики в СССР не было большого количества националистических подпольных движений, ставящих своей целью получение независимости. Нельзя сказать, что не существовало украинских, белорусских, армянских или таджикских националистов. Но за ними не стояло движений и объединений, они не вели легальную и нелегальную политическую борьбу с КПСС, не поднимали народ к восстанию, не организовывали националистически-просветительских проектов. Скорее они вращались в диссидентских и интеллигентских кругах, не имея реального влияния на политику. И в конечном итоге оказались практически непричастны к самому факту обретения независимости бывшими союзными республиками СССР.

К худшему или к лучшему, но главными националистами оказались местные партийные элиты, приватно обсудившие будущее Советского Союза и решившие, что порознь будет лучше. Местные же националистические движения оказались, в лучшем случае, лишь попутчиками этого процесса.

У того, что распад СССР был оформлен именно так, были и несомненные преимущества, и недостатки. К главным плюсам можно отнести меньший уровень насилия этого процесса. Конечно, старые этнические и идеологические конфликты вспыхнули в нескольких точках бывшего СССР – в Таджикистане, Грузии, Нагорном Карабахе, Северном Кавказе и Приднестровье. Но серьезных конфликтов по линии «Москва-бывшие союзные республики» не произошло, развод был оформлен относительно спокойно, что особенно заметно если сравнивать произошедшее с тем, как происходил распад Югославии в то же время. Распад СССР не сопровождался ничем похожим на то, что происходило во Франции после Второй мировой войны. Можно, конечно, сказать, что война в Чечне – это наш маленький Алжир, но даже если так, то в масштабах России и бывшего СССР – это меньшее из того, что могло произойти. Ведь мест, где могло полыхнуть, было гораздо больше.

Главным же минусом такого распада Советского Союза стала критически низкое качество договоренностей о разводе и расставании с бывшими союзными республиками. Да, вопрос о советском ядерном оружии был решен при активном участии США и Европы, также как раздел Черноморского флота. Но кроме этого оказались нерешенными множество других не менее важных, как показало время, вопросов. От прав русских в Прибалтике и Средней Азии и вопросов о разделе долгов СССР (сначала ведь предполагалось делить долги пропорционально между всеми бывшими республиками Советского Союза) до разрешения спорных вопросов о границе и определения способов разрешения разнообразных международных конфликтов.

Сейчас, из 2016 года, распад СССР смотрится как невероятная авантюра очень торопливых людей, не размышлявших о будущем, а стремившихся решить все вопросы здесь и сейчас. Постсоветский мир был небрежно построен и постоянно рвался там, где тонко. В качестве заплаток в местах ошибок появлялись либо государства-уроды, как Приднестровская республика, ставшая неким аналогом дореволюционной Кубы – этакой карикатурной латиноамериканской страной, где все принадлежит одному и тому же человеку, а необходимость существования этого хаба никому кроме его бенефициаров не очевидна. Либо же в такие заплатки отправлялись российские войска, самим своим присутствием замораживающие (но решающие проблемы) – Таджикистан, Абхазия, Осетия. СНГ чем дальше, тем больше показывал свою полную неэффективность, превратившись в организацию, необходимую для удовлетворения российских пропагандистских амбиций и выбивания странами-участницами дешевых тарифов на российское сырье и товары. Никаким реальным инструментом политического влияния Москвы СНГ стать не смогло.

Но бесконечные танцы над пустотой продолжаться долго не могли и, в конце концов, криво скроенная постсоветская система порвалась в самом тонком и сложном месте – между Россией и Украиной. Присоединение Крыма к России стало лишь вершиной большого комплекса проблем между двумя странами. Причем необходимо заметить, что все эти проблемы для многих были понятны еще в 1990-е годы, когда, собственно, и необходимо было их решать и обсуждать. Ведь проблема с принадлежностью Крыма возникла не в 2014 году, как ни хотели бы себя убедить в обратном многие; она звучала очень громко в начале 1990-х, а украинский вопрос оказался одной из составляющих конфликта между Верховным Советом и Ельциным в 1992-1993 годах.

Победил Ельцин, и проблему задвинули куда-то в дальний чулан, посчитав, что она решена. Желающих обсудить этот вопрос по-настоящему не нашлось – то ли было боязно, то ли неинтересно, может быть дело и вовсе было в каком-нибудь совместном бизнесе. Но с реальными конфликтами так никогда не получается – до тех пор, пока не решишь их по-настоящему.

Возвращение Крыма Россией, война на Донбассе, энергичная программа перевооружения, участие России в конфликте в Сирии – все это, с одной стороны, говорит о желании руководителей России вернуться к работе по старым лекалам внешней советской политики, а, кроме того, попытаться установить новый консенсус относительно степени российского влияния на страны бывшего СССР. В этом отношении, настоящей новой редакцией Алжирской войны для России стала война на Украине, которая, к сожалению, еще очень далека от завершения.

С одной стороны, есть хорошая русская поговорка: «После драки кулаками не машут». С другой стороны, драка уже началась, вне зависимости от чьих бы то ни было желаний и у этой драки когда-то должен быть и конец. Только каким он будет, предсказать невозможно. Можно лишь говорить о том, каким бы он должен быть в идеале.

Любая война должна заканчиваться установлением каких-то новых правил международных отношений. Если эти правила оказываются слишком хлипкими и неустойчивыми, то система с грохотом обрушивается – как это было, например, с Версальской системой.

Система, выстроенная на останках Советского Союза, оказалась такой же неустойчивой и проверки временем не прошла. Это означает, что она должна быть заменена другой – более современной, учитывающей все те вызовы, с которыми столкнулась предыдущая и являющаяся наиболее оптимальной для всех ее участников. Без такой системы, на пространстве бывшего СССР то и дело будут вспыхивать новые конфликты и новые войны.

Ужасно, что до такой простой мысли участники конфликта за два года не дошли, застряв на стадии войны, убийств и обстрелов.

Самое печальное же заключается в том, что с развитием человечества такие конфликты уносят все больше и больше жизней, разрушают больше судеб и приносят с собой много горя и боля. Особенно, если у всех сторон конфликта есть современное вооружение и желание его использовать.

Последние два с половиной года были периодом постоянного взаимного гневного отрицания – яростного, агрессивного несогласия с реальностью: со стороны России, Украины, США, Европейского союза и остальных заинтересованных лиц. Остается надеяться, что этот этап уже пройден и не за горами стадия торга.

Такая журналистика нам не нужна

3I9DoW_XG6Y-2

«Мы убьем тебя, если этот фильм увидит свет» — примерно такое письмо получил осенью 1980 года Райнер Вернер Фассбиндер от организации под названием «Общество за сохранение чистоты и невинности Германии». Речь шла о фассбиндеровском opus magna – телесериале «Берлин-Александерплац» по роману Альфреда Дёблина, мрачном произведении о тяжелых и страшных временах в жизни Германии. Фассбиндер не обратил на это внимание, он привык получать угрозы по почте и сериал вышел, и его показ стал шоком для многих жителей ФРГ.

Французско-алжирский писатель Анри Аллег выпустил в 1958 году книгу «Допрос» («La Question»), в которой подробно рассказал о том, как его арестовали и жестоко пытали францзские парашютисты в Алжире. Тема была настолько опасная для французского правительства (которое в 1950-х и 1960-х постоянно прибегало к помощи цензуры, для того чтобы не допустить обсуждения будоражащих общество вопросов), что книгу запретили через 2 недели после начала продаж (было продано около 60 тысяч экземпляров) и изъяли оставшуюся часть тиража. Аллега это не остановило: он издал свою книгу в Швейцарии и уже к концу 1958 года во Франции нелегально продали почти 160 тысяч экземпляров книги.

Правительство ФРГ в 1960-х пыталось прижать к ногтю и заставить замолчать издание Der Spiegel, в авангарде борьбы был министр обороны Франц Штраус, но в итоге правительство потерпело поражение, а Штраус потерял свой пост. Французское правительство в 1950-1960-е годы пачками запрещало фильмы и книги хотя бы отдаленно намекавшие на войну в Алжире, но это не останавливало писателей, журналистов, режиссеров и фотографов – они продолжали заниматься своим делом. Крайне правые активисты поджигали редакции левых изданий, крайне левые подрывали места собраний правых движений, но политическая деятельность на этом не останавливалась.

Пазолини пачками получил угрозы в охваченной политическим терроризмом Италии, а его фильмы запрещались цезурой. А он продолжал снимать. Каждый фильм Феллини добирался до зрителя через череду возмущенных контролирующих органов, через осуждение общественности и Католической церкви. Он продолжал снимать. Джин Келли встречался со своими друзьями-эмигрантами, которые были вынуждены покинуть США из-за маккартизма и не боялся, что это может сказаться на его карьере.

Все это было совсем недавно, но в наши дни не так просто представить чтобы американское правительство запрещало выход фильма из-за симпатий режиссера и сценариста к Берни Сандерсу. Или чтобы немецкое правительство наложило запрет на тираж книги из-за российских корней автора. Ну, или чтобы, какого-нибудь ревностного любителя Мао сегодня вышвыривали из Германии. Конечно, не все так благостно и идеально, как хотелось бы, но в наши дни опасность цензуры для творческих и общественных деятелей в Европе, Латинской Америке и США существенно ниже, чем еще 40-50 лет назад.

Это стало возможным исключительно благодаря тому, что XX век был временем великого низвержения цензуры. Причем, примечательно, что свержение это происходило не в тоталитарных обществах (там, конечно, об окончании цензуры приходилось только мечтать), а в государствах, ставших значительно свободнее после Второй мировой войны. Тонкость заключается в том, что на словах они стали свободными, но декларации и реальная практика свободного общества – это разные вещи. Для того чтобы вести себя свободно необходимо было учиться этому, постигая эту непростую науку каждый день.

Эрнест Ренан писал в конце 19-го века, что «нация – это ежедневный плебисцит». Продолжая его логику, можно отметить, что демократия и свобода – это ежедневная борьба. Демократия – это путешествие во тьме по канату, натянутому над пропастью. Где каждый неверный шаг грозит падением и гибелью всего того, что так долго строилось и сооружалось. Демократия – это постоянный поиск координат, расширение и сужение границ допустимого, позволяющий настраивать общество так, чтобы в нем достигался максимально возможно комфортный уровень для всех его членов. И, конечно, это болезненный процесс, полный тупиков, кривых дорог, обрывов и горного серпантина.

Демократия – это постоянный поиск компромисса и балансов. Не бывает так, чтобы можно было сказать: ну, мы построили демократию и сделали всем хорошо, теперь можно разойтись по домам, пить чай и наслаждаться тишиной. Нет, постоянно возникают новые и новые вопросы, которые необходимо решать, добиваться справедливости и взвешенности.

Такое долгое введение было необходимо для того, чтобы было проще говорить о том, что нам ближе и понятнее. О России.

Любимая фраза конформистов, объясняющих свои поступки – «у меня семья, дети, кредиты, не мог же я всем этим поступиться». Обычно после этих слов всем становится неловко – с одной стороны, понять человека можно, с другой стороны, прикрываться семьей и детьми для того, чтобы оправдать предательство собственных ценностей, а также людей, которые доверяют каким-то лидерам общественного мнения, журналистам или режиссерам – некрасиво и неприятно.

Современная Россия полна конформистами. Более того, конформная точка зрения распространена даже среди оппозиционных публицистов (https://www.facebook.com/aashmelev/posts/1146979205345398), которые готовы публично заявить, что самый правильный поступок в случае протеста – это сразу пойти договариваться с властью, а то «вдруг она рассердится». История конформизма в России имеет давнюю историю, но мне хочется обратить внимание на ключевые поворотные точки.

Россия в конце 1990-х – начале 2000-х годов была как раз такой частично свободной страной, в которой свободы были декларированы, но реальная практика такой жизни еще только находилась в процессе становления. После бурного периода в начале 1990-х годов страна только отчасти обрела какие-то институциональные рамки, какие-то особенности политической системы, но все это было очень сырым, сшитым на скорую руку.

Когда начался первый накат на независимые СМИ в России, оказалось, что журналисты, представлявшие себя самой прогрессивной стратой в обществе, защитниками демократических ценностей и свободы слова, абсолютно лишены хоть какой-то корпоративной идентичности и нацеленности на защиту собственных интересов. Людей, оказавших сопротивление происходящему оказалось ничтожно мало – настолько, что их действительно можно пересчитать по пальцам. Да, после разгона НТВ прошел митинг, а история с добивание остатков команды на ТВ-6 и самом НТВ заняла еще три года. И даже самые упертые противники произошедшего в конце концов сдались и спустя годы вернулись на телевидение и ведут патриотические передачи.

Да, атака на СМИ обставлялось с иезуитской изощренностью – здесь зарождался жанр цензуры, которая притворяется простым решение экономических вопросов, а вовсе не сведением счетов с политическими оппонентами. Но разгадать этот замысел было несложно, да и, в конце концов, самое главное заключается в том, что резистанс НТВ проходил в полном одиночестве. Некоторые скажут, что я идеализирую ситуацию, но я уверен, что если весной 2001 года взбунтовались бы все сотрудники федеральных российских СМИ, объявив забастовку и заставив считаться с собственным мнением, то Россия в 2016 году была бы несколько другой страной. Но остальные журналисты предпочли заняться сведением счетов со своими конкурентами и умыли руки, подхихикивая над незадачливыми коллегами и не понимая, что в этот момент родили свою погибель.

В результате произошла ситуация из классического высказывания о практике репрессий: «когда они пришли за коммунистами, я молчал, я же не коммунист. Когда пришли за социал-демократами, я молчал, я же не социал-демократ».

Начало нулевых было первым настоящим стресс-тестом для российской демократической общественности, существовавшей до того в вольготных и комфортных условиях, когда всеми их оппонентами были маргиналы из газеты «Завтра», нацболы да задавленные коммунисты. Первого же удара общественность не выдержала, рассыпалась, показав собственную слабость и готовность соглашаться с любыми изменениями режима, если в обмен на это можно будет продолжать занимать редакторские кресла.

За 15 лет российские СМИ пережили такую эволюцию, что невозможно сказать, осталось ли в них хоть что-то живое. Честных людей, не согласившихся мараться или изменивших своему конформизму ничтожно мало. А те издания, что выжили, поступившись принципами, отступили так далеко, что стали практически неотличимы от государственных изданий.

Россия в 2016 году – это Германия в которой журнал Der Spiegel перешел в собственность правительства, Фассбиндер снимает трогательные документальные фильмы о ветеранах Вермахта, а члены RAF решили стать оппозиционными одномандатниками в Бундестаге. Это Франция, в которой Годар и Трюффо вдвоем снимают хвалебные оды де Голлю и Марселю Бижару, а Анри Аллег входит в Общественную палату по проблемам Алжирской войны, где говорит, что «не все так однозначно». Это Италия, в которой коммунисты восхищаются католицизмом и требуют, чтобы рабочие не ходили на забастовки.

Когда-то на российском телевидении главным законодателем мод был Леонид Парфенов, создавший целый жанр исторически-развлекательного телевидения и воспитавшего целое поколение молодых журналистов, этаких «мини-Парфёновых». В наши дни, телевидение полно «маленьких Киселевых», причем его стилистику переняли даже некоторые молодые птенцы гнезда Парфёнова. Молодые российские журналисты, желающие сделать успешную карьеру с некоторой неизбежностью обращаются к таким образцам. Этот путь ведет в никуда, свободы не принесет ни тот, ни другой. Единственное, что достойно внимания – это опыт западного интеллектуального сопротивления во второй половине двадцатого века.

Иногда для того, чтобы двигаться вперед, нужно посмотреть назад.

Цивильные Сивиллы

km

Что общаго между русскимъ народом и воздушным шаромъ?

Обоихъ надуваютъ.

Анекдот времен первой русской революции.

…Вам же лень думать, поэтому проще забыться и перебиваться крошками с чужого информационного стола. Вам же чем проще, тем интереснее. А самый лучший вариант – если вам все объяснят как для ковбоев – это А, это В, смотрите, детки, ведь все просто и понятно. А думать не надо, думать это от лукавого.

Для того чтобы починить или улучшить что-то, необходимо знать как это что-то устроено. Это логика работает всегда, вне зависимости от того, что нуждается в улучшении – часы, машина, расшатанное здоровье. Да что угодно. Например, политический режим в вашей стране. Ведь нужно понимать с чем вы имеете дело, когда возвышаете свой голос против тирании или встаете в ряды борцов с опостылевшей элитой. Потому что жизнь – нелинейная штука, вы думали, что перед вами чудище обло, а на самом деле макаронный монстр, сделанный из конфетти. Впрочем, бывают и обратные примеры – когда тихая милая собачка, которая лизала вам лицо по утрам, превращается в мерзкого склизлого монстра из фильма «Нечто».

Дело ведь в том, что мы все хоть и живем в России и каждый день читаем какие-то новости, поступающие из окружающей реальности (хотя в последнее время они больше похожи на сводки – то ли с фронта, то ли из операционной) и делаем вид, что что-то такое про эту реальность понимаем, на самом деле у нас очень странное представление о том, как по-настоящему устроена политическая система современной России.

Можно привести простой пример. Когда-то, относительно недавно, лицом номер один в СССР был Леонид Брежнев. И хотя было понятно, что он скорее первый среди равных, а страной управлял коллегиальный орган. Это все было понятно, но лишь в самых общих чертах и о реальных конфликтах, элитных группах, межведомственных интригах и раскладах средний советский обыватель не знал практического ничего. Но и в то, что все в стране происходит в такой же благостной атмосфере, как можно было бы судить по передовицам «Правды», верить тоже было сложно. Поэтому приходилось додумывать, домысливать, но чаще – оставаться в полном незнании.

А сейчас, по прошествии лет, прочитав много документов, исследований, мемуаров, да и просто посмотрев на те годы с через оптику прожитых после этого лет, можно сказать, что немало понимаем в том, как была устроена оставшаяся в прошлом советская система развитого социализма. Понятно, что все равно мы не знаем всей правды. Но общие контуры видны и понятны. Чем больше появляется исследований по советской эпохе, тем больше мы понимаем. Хорошим примером может служить статья Ольги Эдельман о деле Бродского, из которой можно вынести неплохое представление о закулисных интригах, окружавших осуждение молодого ленинградского поэта. А по статье Дениса Бабиченко о причинах появления знаменитого постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград» можно понять какие закулисные игрища велись в сталинском Политбюро. По крайней мере, понять основную механику того бюрократического аппарата.

Я намеренно взял два довольно известных случая. Оба они связаны с культурными деятелями и уже поэтому они на протяжении десятилетий находились на слуху и были хорошо известны. Но после открытия архивов стало понятно, что общее представление о причинах тех процессов является искаженным и, в общем, неправильным – прочитав эти статьи, мы понимаем, что имеем дело с отзвуками ожесточенных споров на самом верху политической системы. И эти отдаленные эффекты византийских пикировок имели трагичные последствия для людей, которые к этим спорам решительно никакого отношения не имели. Все как в поговорке про споры панов и чубы холопов.

Советский Союз был очень непрозрачной системой, со множеством мутных заводей и лакун, которые существовали повсеместно – от руководства каким-нибудь небольшим райкомом до экономических планов на ближайшую пятилетку. Везде были какие-то свои тонкости, свои превратности и функционирующий, но негласный порядок дел. Но так как со свободой информации в СССР было не очень хорошо, а с расследовательной журналистикой вообще никак (если речь не идет, конечно, о поиске ушедших в подполье полицаях), то обо всем этом люди узнали только во времена Перестройки и позже. Да и то до конца до сих пор все так и не стало открыто.

А ведь понимать как устроен мир вокруг тебя – очень важно. И не только для лучшего самочувствия. Но еще и для того, чтобы знать, что тебя может поджидать за ближайшим поворотом внутренней политики. Понимать, какие есть границы и барьеры у руководителей страны. Вот у брежневского СССР были свои внутренние правила, через которые не мог переступать и сам генсек (интуитивно это ощущалось, так что выразилось в анекдоте, в котором Брежнев говорит, что лично он не против, но надо посоветоваться наверху). А вот у Хрущева или у Сталина концентрация личной власти была гораздо выше, как и возможности по ее применению.

Чтобы не бродить в темном лесу стереотипов, высаженном разнообразными современными пропагандистами, человек, который стремится понять причины того, почему Советский Союз развивался и жил именно так, а не иначе, должен задумываться о таких вопросах. О том, что мог и не мог сделать крупный советский начальник, какие у его власти существовали пределы и в чем они выражались – были ли они по большей части формальными или неформальными институциональными ограничениями. Вот настоящие проблемы. А не те, которые пытаются представить таковыми те, кто пишут бесконечные книги про историю СССР, не прибегая ни к каким историческим источникам, а лишь мусоля небольшой набор мыслишек и идей, существующий не первое десятилетие.

Самое же печальное заключается в том, что вот это ощущение, что мы толком не понимаем ту систему, в которой живем – оно никуда не делось после распада Советского Союза. Нет никакой возможности верить исключительно открытым и публичным заявлениям руководителей этой системе, потому что чтобы убедиться в том, что они многого не договаривают, не нужно озадачивать себя глубоким анализом. Я даже не говорю о прямом вранье и обмане, представим, что можно закрыть глаза и не увидеть, что тебе вешают на уши лапшу. Но ведь существуют вещи, которые никак не укладываются в официальную картину современного российского режима, с какой оптикой ты к нему ни подходи. Это удивительные торговые и экономические отношения с Украиной, с которой мы вроде как воюем, а вроде как и вместе деньги зарабатываем. Или переговоры московской мэрии с вроде бы как оппозицией. Или вроде бы оппозиционные СМИ, которые являются важными отделениями российской политической системы, а вовсе не анти-системой. И так далее, несостыковок можно привести очень и очень немало.

Доходит даже до смешного. Если раньше советологи по порядку фигур на Мавзолее определяли некие скрытые конфликты в Политбюро, то теперь такое же гадание проводится по инстаграму некоторых российских чиновников. Нормально ли это, что система, которая притворяется более-менее открытой и публичной, на самом деле является таким огромным коллективным спецхраном? Конечно же нет, но самое печальное, что у этой особенности российского режима есть еще кое-какие последствия, неочевидные на первый взгляд.

Тот дефицит информации о реальном положении вещей в российском государстве, что намеренно создавался в последние 15 лет, производит тем более странное ощущение, когда осознаешь, что он существует в условиях гиперинформационного общества. Информации обо всем сейчас так много, что трезво оценивать и анализировать ее нет никакой возможности. И руководители информационных потоков российского государства прекрасно осведомлены об этой особенности современного общества, намеренно увеличивая количество шумовой и, на самом деле, бессмысленной информации.

По большому счету, за исключением редких инсайтов и неожиданных, но точных догадок, мы почти ничего не знаем о том, как устроена российская власть и каковы внутренние правила этой системы. Мы не знаем, что движет этими людьми, чего они боятся и каковы их цели. Однако, желание понять происходящее, понять причины поведения того или иного чиновника, никуда не исчезает. Но именно из-за дефицита информации оно странным образом конвертируется в агитки – стереотипизированные клишированные тексты, создатели которых злоупотребляют тем, что придают слишком большое значение каким-то отдельным новостным поводом, выводя из них сколь угодно долгие цепочки умозаключений.

Эти агитки, как правило, находятся на разных полюсах общественной жизни. Агитки первого типа, условно назовем их украинско-либеральными, живописуют ужасы, которые непременно случатся с Россией в самое ближайшее время. В этих агитках Россия все время распадается, тысячи голодных россиян, состоящие из дальнобойщиков, солдат и крестьян, устраивают на Красной площади майдан, который заканчивается победой сил добра, после каковой победы Россия начинает каяться перед всем миром, возвращая не только Крым, а и вообще все, что только можно, попутно восстанавливая Касимовское Ханство и конструируя Ингерманландию.

С другой же стороны можно наблюдать агитки охранительски-патриотические. В них всегда фигурируют невероятные многоходовые интриги, бесконечно мощное тайное российское оружие и превеликое множество знаков скорого конца всех западных стран (организованное, по всей видимости, хитроумными кремлевскими многоходовыми интриганами). Здесь со дня на день ждут крушения доллара, Европейского союза и всей мировой экономике, парадов в проклятом Вашингтоне и невероятного российского процветания, которое то ли уже наступило, то ли вот-вот наступит.

Понятно, что оба этих типа агиток это карикатуры и кривое зеркало, и все они являются неправдой. Но появляются они и получают популярность чаще всего не от злонамеренности, а именно из-за недостатка информации. Вот и получаются какие-то раздутые и совершенно безумные представления о России, которые, как ни странно, кажутся многим людям вполне правдивыми. Все из-за того, что очень хочется заглянуть за ту дымную вуаль, которой окружает себя российская власть, но сделать это трудно, вот и приходится выдумывать себе целые параллельные реальности. Отчасти именно этим желанием объясняется устойчивая популярность мифов о неких законспирированных «либералах», вредящих «государственникам» во власти, о пятой и шестой колоннах, о невероятно тайных переговорах между Путиным и Западом (о которых, правда, почему-то известно каждому блогеру)…

И отсюда же произрастает популярность движений, которые в своей агитации используют всю эту конспирологию: так, например, поступает движение НОД депутата Федорова, которое описывает непрестанную борьбу Путина с потайным колониальным режимом и рассказывает о сверхсекретных соглашениях, ограничивающих «полный суверенитет» России. Тем же когда-то занимались сторонники Кургиняна, фанаты Старикова, ту же тему обыгрывала «криптоколониальная» идея Галковского.

Желание разобраться в том, как по-настоящему устроена русская жизнь сегодня, привело еще и к тому, что повсюду расплодилось огромное количество «экспертов», которые готовы давать советы обо всем на свете и раскидывать безапелляционными прогнозами, которые никогда не сбываются.

Хотя желание докопаться до правды является довольно сильным, почти никто не пытается заняться этим всерьез. Словно всем проще жить в мире агиток или же создавать вещи, которые очень условно можно назвать расследованием – вроде книги Михаила Зыгаря «Вся кремлевская рать», которая является довольно интересным пересказом московских околополитических слухов за полтора десятилетия – но не более того.

Сколько можно обсасывать одно и то же вранье – что с одной стороны, что с другой? Сколько можно обсуждать передачу Дмитрия Киселева или колонку Шендеровича – неужели за годы знакомства с этими авторами, вы не научились предсказывать наперед, что они скажут, напишут или покажут? Зачем постоянно топтаться на одном и том же поле, превращаясь то ли в персонажей «Ста лет одиночества», то ли в жителей города Глупова.

Показательно, что самого большого успеха из всех оппозиционных политиков за последнее десятилетие удалось в какой-то момент добиться Навальному – и именно потому что он занимался тем, что скрупулезно раскапывал сложные финансовые схемы воровства, находил тайные офшоры и вообще показывал нам российскую власть такой, какой она сама себя представлять не хочет. И эта логика действует до сих пор: расследование деятельности семейства Чаек, вызывает огромный резонанс (и не только в России) и на него приходится как-то реагировать и властям. Но вот, скажем так, «обычная политическая деятельность» и организация каких-то демократических коалиций интересует всех куда как меньше – да и немудрено запутаться во всех этих перессорившихся политических коалициях, которые смотрятся каким-то безумным нафталиновым анахронизмом.

А больше всего хочется, чтобы журналисты, политики и общественные деятели – вне зависимости от их политических взглядов – занимались не бесконечной публицистикой и лирикой (которой может заниматься любой мало-мальски образованный человек), а копали бы факты, которые можно было бы оценивать безо всей этой мишуры оппозиционности, провластности и всего остального. В конце концов, даже советские диссиденты, при всем низком КПД своей деятельности (и куда более серьезных ограничительных мерах тогдашней власти) в общем старались разобраться в механизме Советского Союза – тем более, что многие из них в анти-систему пришли из системы официальной (это не только разнообразные деятели культуры, но и генерал Григоренко или тот же академик Сахаров). Мы мало что понимаем в природе российского режима, но самое печальное, что многие и не стремятся ее узнать.

А не пытаясь хотя бы что-то откопать мы будем вынуждены бродить между трех сосен, на которых расклеены незатейливые агитационные материалы. И из сосен этих не выйдем никогда.

Трагедия без слов

senn

Something is rotten in the state of Denmark.
William Shakespeare, Hamlet, Act I, scene 4, line 90.

Раньше я читал российскую политическую прессу. Еще когда я учился в школе, я покупал и читал разнообразные политические журналы, обязательно покупал в понедельник «Коммерсантъ-Власть», следил за блогами и вообще старался не выпадать из политического контекста. Не сказать, что всегда это было очень интересно, но для меня, как для человека интересующегося политикой и историей, было важно это делать – казалось, что в этом есть какой-то смысл. В конце концов, если ты интересуешься политикой, то как можно ничего не знать о том, что происходит прямо сейчас?

Теперь эти времена прошли. Следить за политической жизнью в России в 2016 году – совершенно невозможно. Нет, правда – это очень непростое занятие, а еще и довольно бессмысленное. И дело не только в том, что информации стало безумно много и с этим потоком сложно справиться. Просто это поле стало чрезвычайно фрагментированным, рассыпающимся на куски еще до того, как ты попробуешь что-то с ним сделать или попытаешься хоть немного в чем-то разобраться.

И я даже могу примерно обозначить тот временной промежуток, когда российское политическое и информационное поле развалилось на кусочки. Это случилось весной 2014 года, когда на фоне присоединения Крыма к России и начала вооруженного конфликта на Восточной Украине, информационное поле перегрелось до предела, переполнилось слухами, лживыми новостями, безумными спикерами с не менее сумасшедшими идеями. Помимо этого произошло еще два важных события: была уничтожена Лента.ру, ставшая к тому моменту одним из главных и наиболее качественных и популярных российских СМИ, кроме того, свою активную деятельность во главе крупнейшего российского информационного агентства РИА-Новости начала Маргарита Симоньян. О катастрофических последствиях произошедшего вы можете осведомиться, заглянув практически на любую ленту российских новостей. А если не хочется во все это погружаться, то можете зайти в блог к Алексею Ковалеву «Лапшеснималочная» (https://noodleremover.news) и ознакомиться там с наиболее яркими примерами этого постыдного действия.

Новости стало совершенно невыносимы, потому что невозможно же добровольно пичкать себя информацией о каких-то сумасшедших заявлениях или пытаться слушать о том, что действительно происходит в районе некой неведомой тогда Горловки или Макеевки (как водится, предлагалось пять-шесть версий событий – одна невероятнее другой). Свою роль сыграло еще и то, что украинские СМИ, освещавшие тот конфликт с противоположной стороны, оказались не менее безумными: также любят всевозможных фальшивых «экспертов», падки на апокалиптические пророческие заявления и всевозможные фейки.

А, кроме того (возможно это исключительно моя личная точка зрения, но мне кажется имеющая право на существование), я не уверен, что всем российским обывателям понравилось, что, судя по новостным заголовкам, они вдруг все оказались жителями Украины, а не России – новости о каких-то загадочных харьковских депутатах и киевских богачах затмили собой любые внутрироссийские новостные поводы. Опять же, исключительно мое мнение, но внутренняя политическая жизнь Украины мне всегда было малоинтересна, я в ней попросту не разбираюсь, а главное – никогда не хотел разбираться. Я, например, большой англофил и с интересом слежу за британской политикой, но мне было бы странно, если бы Первый канал уделял большую часть своего эфира рассказам о борьбе лейбористских заднескамеечников против закона о приватизации Royal Mail или о захватывающей борьбе на довыборах депутатов в Колчестере. Тем не менее, российское телевидение усиленно потчевало подобной непропеченной украинской едой своих зрителей.

Есть интересный факт, который может послужить штрихом к разговору о том, насколько реально людям было интересно постоянно узнавать новости об Украине. Осенью 2014 года в России прошли выборы глав субъектов в 30 регионах страны, еще в 14 выбирали депутатов местных парламентов. И практически везде кандидаты использовали в своей агитации «проблему Донбасса» — на сайте Справедливой России висел огромный баннер «Поможем Донбассу», в местной агитационной прессе партии писали о киевской хунте, бандеровцах и т.д. Если в ситуации выборов в Крыму это было понятно и объяснимо, то использование тех же идей на местных выборах в Хабаровском крае использовались с точки зрения отвлеченного наблюдателя довольно сложно. То есть, мы с вами понимаем, что таким образом партийные технологи пытались набрать немного популярности на раскручиваемой Кремлем повестке, но вообще-то все эти проблемы не имеют решительно никакого отношения к местной повестке регионов. И вот что интересно: уже на выборах 2015 года эта тема практически ушла из агитационных материалов, а на первый план вышли проблемы связанные с ЖКХ, воровством чиновников и иными беспорядками в управлении государством.

Здесь можно было бы остановиться и повести разговор об упадке медиа в России, о торжестве пропаганды, об упадке культуры и множестве других вещей. Но мне кажется, что сама по себе сложившаяся постыдная ситуация с российским медиа-пространством является лишь симптомом гораздо более широкого процесса, охватывающего все современное российское государство. Это болезнь, заболели мы ею не вчера, и фактическая смерть российских СМИ – это лишь показатель того, насколько все запущено сейчас в России.

2000-е годы, при всех своих минусах и усиливавшемся с каждым годом авторитаризме, тем не менее, были временем, когда действовали некие правила. В том числе и в политическом пространстве. Это не значит, что то были времена свободы и независимости. Нет, тоже было душно, со второй половины нулевых активно действовали разнообразные прокремлевские молодежные движения, убивали и избивали журналистов, сажали в тюрьму оппозиционеров. Все это было, и я не собираюсь с этим спорить. Но каждый раз, это воспринималось как ЧП, как что-то из ряда вон выходящее. Но со временем, это становилось все привычнее, все понятнее… В конце концов, мы оказались в ситуации, где тюремный срок за перепост в социальной сети – никого не шокирует, самоцензура становится привычной, а пропагандой, арестами и даже политическими убийствами никого не увидишь. Более того, некоторые это даже считают нормальным.

Опасность нынешнего положения заключается в том, что исчезли, кажется, те самые неформальные правила, действовавшие на протяжении десятилетия. Политическим жестом теперь может считаться не только «неправильный» спектакль или «не та» позиция какого-нибудь бизнесмена или деятеля искусств. Все теперь идет в оборот – и именно это вызывает реальное беспокойство. Потому что чем дальше, тем сильнее ощущается, что никакой стратегии, никакой тактики более не осталось – как корабль без ветрил несется сегодня российский политический режим. Куда-то вперед – и непонятно куда принесет.

И именно поэтому нет никакой возможности следить за политическим процессом в современной России. Потому что никакого единого процесса и нет, есть практически ничем не связанная цепочка политических заявлений и разнонаправленных действий. И обсуждение этих цепочек такое же фрагментированное: сегодня обсуждаем ларьки, потом Крым, потом заявление какого-нибудь православного байкера, арест блогера, после новость про Патриарха и очередное выступление Путина. И так без конца и без края, не видя за деревьями леса, пребывая в каком-то постоянном информационном хаотическом белом шуме. Всерьез слушать эти обсуждения невыносимо, разбираться в политической реальности «по правде» невозможно и все, что остается – только наблюдать вполглаза, занимаясь какими-нибудь своими делами.

Проблема даже не в том, что в стране существует цензура, политическое давление на спикеров и оппозиционных политиков. В конце концов, даже в таких условиях удается существовать и выживать – да даже и в более плохих ситуаций обществу удавалось объединиться. Настоящая беда в том, что в России нет никакой повестки – ни властной, ни уж тем более оппозиционной, а есть лишь постоянный бег по кругу из безумных новостей, диких заявлений и фантазийных представлениях об окружающем мире. Да еще и глупый тон собственного превосходства, который легко почуять в речах представителей любой политической зрения («Уж мы-то знаем всю правду, нас на мякине не проведешь, не то что всех остальных дурачков»).

Возможности для политического участия в стране практически забетонированы – практически на каждом этаже политической системы есть свои заглушки и заслоны. Политическая жизнь – выжженное поле, населенное зомби, которые говорят голосом Путина, смеются смехом Путина, поют его песни и аккомпанируют ему на инструментах. У нас сейчас даже нет языка для осмысления того, что происходит с Россией сегодня. Ещё никто даже не пытается как-то описать контуры новой реальности, растущей вокруг нас каждый день.

В державе что-то неладно. В державе плохо. Страна не знает куда идти, не знает, чего она хочет на самом деле и не понимает, что она делает не так. Все трудности и проблемы объясняются какими-то сложносочиненными внешними факторами (заговоры, внешние враги, геополитика, тайные либералы-вредители). Дело так запущено, что даже попытка честного и объективного разговора на тему происходящего сейчас с Россией вызывает припадки истерии что у сторонников нынешнего режима, что у его противников. Страна не может себя описать, объяснить себя, хотя при этом ей кажется, что она все делает правильно и идеально. И наблюдать за всеми этими конвульсиями очень тяжело – почти как врачу наблюдать за тяжелобольным человеком. И один синдром у пациента точно есть – синдром Туррета: какие-то бессвязные выкрики, возгласы, ругань.

Очень тяжело.

Восток запада или Запад востока

YzV6GdM

В последние годы мы постоянно слышим разговоры об утерянном былом величии России. Это вообще один из краеугольных камней общественного и государственного дискурса в современной России – мы были сильны и влиятельны, а потом все потеряли, но, безусловно, мы все вернем назад. Вообще, чем дальше, тем больше выясняется, что сограждане скучают не столько по социалистической системе (есть и такие, конечно) и не руководящей роли партии, а именно по вот этой имперско-силовой составляющей: мы правили, мы определяли, мы решали, а не унижались.

При этом, что характерно, но именно история (даже собственной страны) мало кому в России интересна. Даже научпоп и нон-фикшн книги выходят в России ничтожными тиражами в две-три тысячи экземпляров и если и вызывают дискуссию, то только у небольшого количества читающей публики – в общем-то, неважно каких взглядов они при этом придерживаются, круг читателей невероятно узок. Остальные довольствуются популярными мифами, бравурными бреднями фолк-историков и тому подобной требухе.

И хотя разговоров о былом величии ведется невероятно много, история обретения, что Советским Союзом, что Российской империей такого контроля, например, над Восточной Европой, практически никому не интересна. В официозном российском дискурсе, страны Восточной Европы предстают в качестве злобных предателей, которые по своей исконной русофобности не оценили тех даров, которыми наделял их Советский Союз, а теперь и вовсе считают Россию оккупантом. В целом доминирует довольно наивное представление о том, что Советскому Союзу все восточноевропейские страны были бесконечно рады, а если кто и возмущался, как в Будапеште в 1956 году или в Праге в 1968, то это их баламутили американцы и прочие враги.

История отношений СССР и Восточной Европы настолько не вызывает интереса, что на эту тему у нас не пишутся книги. То есть этой теме уделяют внимание ученые и историки, выходят научные статьи, но выходит так, что сама тема не выходит вне пределов узкого академического сообщества и общественной дискуссии не вызывает. Тем не менее, этот вопрос довольно важен и может помочь понять кое-что и о современной России. Так что об одной такой книге и поведем дальнейший разговор – книге, которую, к сожалению, написал не российский автор.

Около года назад, в издательстве Московской школы гражданского просвещения, ничтожным тиражом в 1000 экземпляров вышел перевод книги Энн Эпплбаум «Железный занавес. Подавление Восточной Европы (1944–1956)». Это событие осталось не особо замеченным, а рецензии на вышедшую на русском языке книгу довольно известного автора можно пересчитать по пальцам одной руки. Между тем и книга, и тема, на которую она написана – очень важны, да и вообще интересны для дискуссии в современной России.

Прежде всего, необходимо сказать пару слов об авторе, если кто-то до сих пор не сталкивался с этим именем. Эпплбаум – это американская журналистка и писательница, работавшая в Англии, а сейчас живущая в Польше (ее муж Радослав Сикорский – до недавнего времени был министром иностранных дел Польши). Кроме того, Эпплбаум – лауреат Пулитцеровской премии за отличный исторически-документальный труд под названием «ГУЛАГ». Наконец, необходимо понимать, что Эпплбаум – не нейтральна. Она не любит коммунистов и коммунизм ни в каком виде, она прямо об этом говорит в прологе «ГУЛАГа» и, несмотря на ее сдержанность и отстраненность в тексте, чувствуется, как каплет яд сквозь ее слова.

У книги есть свои недостатки, которые будут очевидны даже людям, не особо интересующимся историческими штудиями. Например, здесь мало ссылок на архивные документы и много на личные воспоминания, что, конечно, дает более персональный взгляд на исторические процессы, но все же вызывает ощущение, что одна из сторон не может себя достаточно представить.

С другой стороны, несмотря на эти недостатки, эта книга – очень мощный и качественный труд, который дает начальное понимание произошедшего с Восточной Европой после войны. Авторский взгляд сконцентрирован на трех стран – Польше, Венгрии и Восточной Германии; об остальных говорится довольно мало. Но для начала и этого достаточно.

Стандартная официальная советская точка на послевоенную историю Восточной Европы заключалась в «освобождении от фашистских режимов» и появлении братского социалистического союза стран. Примерно такой же была и официальная точка зрения в «освобожденных» Советским Союзом странах – пока в конце 1980-х годов поддерживаемая СССР система не обрушилась.

Конечно, в этом вопросе есть немало дискуссионного. Конечно, нельзя отрицать того, что для населения Чехословакии, Венгрии, Румынии, Болгарии и Польши приход Красной Армии был спасением от нацистов. Особенно для Чехословакии – которая была предана западными странами в 1938 году, и руководство которой так доброжелательно относилось к Советскому Союзу, что в стране даже на какое-то время остался более-менее демократический режим (пока в феврале 1948 года в стране не был осуществлен переворот, закрепивший власть коммунистов). Проблема только лишь в том, что освободители решили стать новыми правителями этих стран и применить все возможные инструменты для подавления любого сопротивления своему режиму.

В книге Эпплбаум подробно описывается механизм этих изменений. Шаг за шагом воспроизводится новое закрепощение восточноевропейских стран. Допустим, можно согласиться что в случае Германии такие действия могли быть оправданы – немцы были главной причиной войны и попытаться придумать механизм контроля Германии было попросту необходимо. Венгрия с Румынией, выступавшие в качестве союзников нацистов – возмездия могли ожидать и эти страны. Но Польша? Страна, из-за которой началась Вторая мировая война? Которую Советский Союз сначала делил вместе с Германией, а затем, после войны, уничтожал ее партизанскую Армию Крайову и арестовывал бывшую политическую и культурную элиту? Это уже не спишешь на освобождение и борьбу с бывшими нацистами.

Конечно, нельзя стоять на узкой и лицемерной позиции – «вижу все плохое советское, ничто остального не вижу». Судьба послевоенной Европы и те геополитические игры, что вели крупнейшие державы – это все было довольно предсказуемо. Не надо думать, что к Западу от Берлина не было своих игр и своего установления контроля. Но в таких процессах детали, мелочи и методы крайне важны. И вот в таких-то мелочах поведение сталинского СССР выглядело совершенно чудовищно.

В ход шло все. Например, популярное берлинское радио сохраняло почти весь свой журналистский коллектив, но в его руководство вошло несколько новых управленцев – проверенных и подготовленных в СССР коммунистов, которые довольно аккуратно и постепенно превращали радио в пропагандистский рупор коммунизма. Обученные в школе НКВД поляки, которые следовали за Красной Армией по своей родной стране и открывали в отвоеванных городах ячейки того, что в будущем станет Службой Безопасности ПНР (местным аналогом КГБ). Фальсификация выборов с помощью силового и административного ресурса – коммунисты не выигрывали на выборах даже там, где к ним относились довольно положительно (например, чехословацкие коммунисты набрали на выборах 1946 года около 31% и пока не произошел переворот 1948 году им приходилось управлять страной в коалиции с социалистами). Можно даже привести хорошую цитату на эту тему:

«Один из членов варшавского парткома заключил, что его сограждане, видимо, попросту впали в умопомрачение: «Во всем этом есть какой-то непостижимый дух отрицания и полного невежества, причем со стороны даже тех людей, для которых демократическое правление стало благом. Почему, например, пролетарские округа в Радоме во многих случаях трижды ответили “нет”? Почему так же проголосовали крестьяне Илжы и Енджеюва? Как объяснить, что даже военнослужащие и полицейские зачастую отвечали на вопросы референдума отрицательно?»» (Речь здесь идет о польском референдуме 1946 года, на котором от граждан требовали фактического одобрения действия новых коммунистических властей – но результаты оказались настолько плохими, что пришлось полностью подделывать результаты).

Чем дальше углубляешься в эту книгу, тем чаще тебя посещает ощущение, что описывается не политика Советского Союза 70 лет назад, а действия современной российской власти в России в 2000-е годы. Конечно, до такого уровня жестокости у нас сейчас, к счастью, не дошли. Но вообще, именно те части, что посвящены урезанию свобод, являются самими жуткими во всей книге: как постепенно аппарат перемалывал политические и экономические свободы, не забывая и о личных, как разрушались семейные связи и давние партнерства, как понемногу над всем вырастал во весь рост советский аппарат, не оставляя возможность для маневра и открытого сопротивления. Все это до боли знакомо: и уничтожение любых независимых общественных организаций (от языковых курсов и джазовых клубов до союзов промышленников и журналистов), изгнание неугодных политиков, аресты некрупных оппозиционеров и торжествующая новая элита, занимающая посты.

Вся эта грустная история советского могущества в Восточной Европе заставляет задуматься о нескольких вещах. Прежде всего, о самом феномене советского или российского контроля над другими странами. Не стоит думать, что у США в Холодной войне было принципиально иное отношение к суверенитету других государства – они точно также могли плевать на мнение любого другого правительства, находившегося в зависимом от США положении. Нет, но в том-то и дело, что у американцев получалось делать это гораздо успешнее и совершенно не так топорно у Советского Союза, а кроме того – выстроенная США система союзов оказалась устойчивее советской. И прежде всего, благодаря тому, что американское влияние опиралось не только на штыки. Чего не скажешь о советском.

Как не критикуй американскую военщину и американских капиталистов, но та система, что выстраивалась американцами, стояла на гораздо большей свободе граждан, чем это когда-нибудь было на Востоке. Да, послевоенная Европа (и Восточная, и Западная) лежала в руинах, ей было тяжело, плохо, ее положение казалось беспомощным. Но на Западе у среднего обывателя даже в тех условиях было больше свободы – он знал, что к нему ночью не приедет тайная полиция, что его дом, уцелевший в войне, у него не отнимут. И чем дальше, тем таких расхождений в образе жизни становилось больше. Безусловно, иногда в западноевропейском обществе становилось душно – от лицемерия политиков, от иностранного влияния и других неприятных вещей. Но у общества была возможность дать этому отпору – через прессу, через кино, через литературу, через политику. В конце концов, даже через терроризм – пример RAF в этом плане довольно показателен. Были ли такие возможности в советском обществе – это вопрос риторический.

А также неплохо задуматься и об этом постоянном российском пропагандистском клише – американцы вторгались куда угодно и подчиняли кого хотели, как это мерзко и ужасно, презираем их за это. Ведь при этом и сам Советский Союз делал вещи ничуть не лучшие и преподносил их точно также бравурно – об этом говорить как-то не принято.

Российский министр культуры может сколько угодно говорить о лицемерии американцев и о «спонсируемой Западом русофобии», о борьбе за независимость от Америки и тому подобным увлекательных вещах. Но ему не приходит в голову несложная мысль о том, почему присланный из Москвы руководить армией Польши маршал Рокоссовский никогда не был и не станет национальным героем Польши — также как и любой другой участник московского «десанта» в послевоенную Восточную Европу. Недоумевающие разговоры о том, что «как же так, мы столько заводов понастроили, столько денег им дали, а они нас не любят, гады» выглядят не то, что постыдно, а попросту глупо, потому чтобы понять, почему прибалты, поляки или чехи крайне скептически относятся к влиянию Москвы на свои страны во второй половине двадцатого века, не нужно быть семи пядей во лбу.

В конце концов, я не думаю, что и министру Мединскому этот факт непонятен.

В конце концов, если я ошибаюсь и на самом деле история стран Варшавского договора – пример блистательной российской дипломатии и вообще достойная искреннего восхищения страница российской истории, то почему же эта тема так постыдно мало описана российскими авторами? Почему нам настолько это неинтересно, что мы даже не задумываемся о том, чтобы поведать нашу версию событий? Это, конечно, не секрет, что Россия очень часто смотрит на себя глазами Запада; не секрет настолько, что это прекрасно понимают интересующиеся Россией европейские и американские авторы. Понимают это даже и отечественные пропагандисты, которые создают множество фальшивых «заграничных» сайтов и, ссылаясь на них, говорят, что вот нас поддерживают Западные СМИ.

Вообще, эту нашу черту довольно хорошо и лаконично описала Лия Гринфилд в своей работе «The Formation of Russian National Identity: The Role of Status Insecurity and Ressentiment». Воспроизведу его, хоть оно и немного печальное для нас:

«Русские смотрели на самих себя через очки, сделанные на Западе, — они мыслили, глядя на мир западными глазами, — и его одобрение было sine qua поп для их чувства собственного достоинства. Запад всегда был выше; они были уверены, что он смотрит на них сверху вниз. Как могли русские преодолеть это препятствие?»

Тем же, кто грезит о новом российском величии, обретении былого влияния и прочих подобных вещах, я советую задуматься о том, хочется ли им повторения всего этого неприглядного действа и появлении постыдного пятна в российской истории. И стоит ли это все таких жертв.

Бабло кончается, а перспектив никаких

бабло кончается

Последние два года российская экономика пребывает в сложном и непонятном состоянии. Падающая цена на нефть, серьезно обесценивавшийся рубль, падение ВВП, сокращение золотовалютных резервов… Все это принимает уже достаточно серьезный оборот – так, гнетущее будущее России пророчат самые известные системные либералы, вроде Силуанова, Кудрина и Грефа, а президент России говорит, что нужно быть готовым к любому развитию событий в экономике. Даже такие яростно патриотично-оптимистичные авторы как Ульяна Скойбеда, которая сообщала, что была бы готова ходить в рваных колготках и стоять в очередях за капустой, лишь бы страна была великой как раньше, к концу прошлого года начали понемногу роптать на постоянно растущие цены.

Уже на прошлой неделе звучали неприятные сравнения нынешней ситуации с 1998 годом и случившимся тогда дефолтом. И в это время многие пытаются рассмотреть что-то в тумане, сгустившимся над будущим, стараясь предсказать, что случится с Россией дальше.

И примерно понятно, что там каждый видит: кто-то радостно потирает руки и предрекает всяческие несчастья и катастрофы, другие не замечают проблем и радостно пишут о том, что Америка уже на днях рухнет, так что российские проблемы на этом фоне ничего и не значат, их как бы и нет. На самом деле, все эти разговоры и предсказания, возможно, очень интересны для их участников, но довольно бессмысленны. В точности предсказать развитие событие в такой непредсказуемой стране как Россия – дело безнадежное, а из несбывшихся прогнозов о будущем нашей страны можно выложить уже дорогу от Петербурга до Москвы и обратно.

Но можно попытаться понять, какие факторы окажут влияние на то, что будет с российским обществом и страной при дальнейшем развитии событии – ведь основные контуры перемен, произошедших с жителями России видны уже и сейчас. Чем были 2000-е годы, изменили ли они россиян, и если да, то в какую сторону?

Первое десятилетие XXI века, во время которого страной управлял президент Путин, оказалось чрезвычайно успешным не только для российского государства, но, прежде всего, для ее граждан. Можно совершенно не испытать никаких сантиментов по поводу личности самого президента. Но сложно спорить с тем, что если в 1990-е годы основным бенефициаром сложившегося режима стала очень небольшая часть общества (избранная творческая интеллигенция, предприниматели, недавняя номенклатура и ее окружение) в то время как большая часть страны населения испытывала серьезные трудности и находилась в практически катастрофическом положении, то в 2000-е годы миллионы людей получили реальную возможность жить по-другому. Не знаю, можно ли назвать этот новый образ жизни «богатым», но «более обеспеченным» точно.

Это были годы потребительского бума, строительства бесконечных торговых центров и кинотеатров, открытия представительств всевозможных западных брендов, массового заграничного туризма российских граждан. Мировые кинопремьеры в Москве стартовали в один день с мировыми столицами, за книжками о Гарри Поттере в магазинах крупных российских городов выстраивались такие же очереди, как в Лондоне, Нью-Йорке и Токио, а московские клубы и тусовки стали известны во всем мире. В этом было много дикого, аляповато-нуворишского, это казалось невероятно глупым и каким-то разляпистым. Но в то же время все это безумие было лишь верхушкой айсберга народного потребления, невероятно разросшегося в 2000-е годы.

И новые возможности потребления, конечно, оказали влияние на российских граждан. У них стало появляться больше буржуазных привычек и хобби, больше прагматизма и цинизма. Да, можно заламывать руки, как делают некоторые, причитая о том, что общество решило обменять свои свободы и права в обмен на экономическое благополучие. Фактически так и было, но это уже несколько лицемерно – обвинять российских граждан в том, что они решили обменять возможную политическую позицию на потребительское благополучие. Такое мнение легко себе позволить, находясь в удобном и сытом положении, но мало кто, выбирая между эфемерными политическими возможностями (а называть 1990-е временем абсолютной политической свободы – все-таки, чрезмерная натяжка) и реальной возможностью жить лучше, предпочел бы лишь голые надежды.

Я так долго перечисляю вроде бы известные факты, потому что они дают понимание о том, в какой атмосфере жило российское общество в прошлом десятилетии. Конечно, можно лишь смотреть на глобальные процессы и наблюдать постепенное застывание и замерзание политической жизни в стране – и это будет правдой. Но не всей правдой, потому что вместе с этим, практически подо льдом, происходили и другие процессы. Например, за 2000-е годы российские горожане худо-бедно, но овладели наукой объединения по интересам.

С одной стороны, можно решить, что вопросы, ради которых объединялись граждане, стали слишком мелкими, не политическими: то способы управления жилищной собственностью через ТСЖ, то защита парка или архитектурного памятника, а то и борьба за потерянные вклады или строительство детского сада. Но, с другой стороны, именно способность к организации такого рода локальных и горизонтальных объединений, создает ту ткань политической и социальной жизни, из которой прорастает большая политическая жизнь. В жилищных и садоводческих товариществах, в клубах и родительских комитетах, в общественных градозащитных организациях и благотворительных обществах прорастает то, что и составляет основу гражданского общества. А не только в политических союзах и партиях.

Кроме того, важно понимать, что советское общество жило в своей собственной цивилизации, мало в чем пересекавшейся с образом жизни на Западе, и потому имевшей иногда довольно странные и искаженные представления о жизни за пределами СССР. В конце Перестройки и особенно в 1990-е годы, конечно, западный мир во всем своем многообразии от кинематографа и Кока-колы до умения пить текилу и красиво одеваться стал доступен всем желающим. Но все это тоже не очень способствовало пониманию того, как устроена жизнь на Западе – во-первых, весь этот огромный пласт культуры XX века необходимо было еще переварить и усвоить, во-вторых, всё это все равно не прибавляло понимания западной жизни, а, в-третьих, зарубежные поездки, хоть и стали доступнее, но по-прежнему оставались прерогативой меньшинства. Поэтому жители России продолжали существовать в некотором оторванном от мира культурном гетто, в которое большая часть заграничных тенденций попадали в очень переработанном или искривленном виде. Условный «Запад» по-прежнему многим представлялся миром изобилия и благочиния, где все хорошо.

И лишь в 2000-е годы критическая масса факторов дала положительный результат – и денег на поездки стало больше, и культура уже усвоилась, да и интернет дал возможность чувствовать себя частью глобального мира. В России стали обсуждать вопросы, бывшие важными для западных стран, страна включилась в некий диалог о современном обществе и современной культуре.

Можно сказать, что 2000-е годы сделали российских граждан более ответственными, взрослыми и трезвомыслящими, менее наивными и доверчивыми, чем они были в советское время и в девяностые годы. А что еще важнее, опыт 1990-х не был забыт, и в стране живет большое количество людей, которые, несмотря на улучшение материального положения в прошлом десятилетии, никогда не забывали, что все это может закончиться в любой момент и все пойдет прахом. И главное, что они привыкли, что всерьез рассчитывать на помощь государства не стоит. Их опыт выживания во времена тяжелого экономического кризиса окажется чрезвычайно важным в ближайшие годы.

Но перемены, произошедшие в 2000-е годы, были не только позитивными. Политическая пассивность, принятие даже самых больших глупостей и мерзостей за норму, и, что самое печальное, синдром выученной беспомощности – вот главные негативные черты, приобретенные российскими гражданами в годы правления Путина. Безусловно, не все обладают этими недостатками, но для многих стало проще не вмешиваться, не говорить, не выступать, объясняя это для себя знакомой отговоркой «как бы чего ни вышло».

Кроме того, российское сознание с каждым годом все сильнее бомбардировали пропагандой. И не только прогосударственной, но и оппозиционной. Так как реальная публичная политическая жизнь в стране в какой-то момент закончилась, то единственное, что оставалось у политиков, по тем или иным причинам оставшихся в медиаполе – это их красноречие. Да, 2000-е – это годы блогов и комментариев, годы популярных видео и пустопорожних радио- и телеинтервью. И по разным причинам, которые, конечно, интересно было бы обсудить, но не здесь и не сейчас, у многих пропало критическое отношение к получаемым из СМИ сведениям.

Во многом именно многолетние усилия государства в медиасреде сделали российский режим таким устойчивым к внешним и внутренним конфликтам. Да и вообще, сделали его таким, как мы знаем. Подчас сложно понять, скрывается ли за тем или иным пропагандистским миражом хоть что-нибудь настоящее или нет. Возможно, именно этого и добивались архитекторы всей этой пропагандистской машинерии – тотального недоверия к СМИ вообще. Раз все и вся вранье, то человек не будет доверять никому, ни оппозиционерам, которых телевизор обвинит во всех возможных грехах, ни властям, описываемых пропагандой исключительно в положительных красках.

И вот это отсутствие критичности, готовность соглашаться с лицемерием и несправедливостью современного российского общества, пожалуй, являются главными негативными результатами нулевых годов. Бесконечные псевдополитические передачи и дискуссии по всем федеральным телеканалам, заряженные государственной позицией блоги и комментарии в интернете, лидеры карнавальных патриотических движений – от всего этого у среднего человека пухнет голова.

Еще в 2011-2012 годах казалось, что вся эта выстроенная система государственного подавления и управления обществом находится в тяжелом кризисе. Тогда рейтинг Путина постоянно снижался, доверие общества к власти падало, и вообще казалось, что Россия находится в некоем безвоздушном пространстве, в котором лишь Государственная Дума безостановочно штампует реакционные законы. Многие могли подумать, что Олимпиада в Сочи станет лебединой песней этой эпохи. Так оно, в общем и было: стилистически 2012 и 2014 годы различаются очень сильно. Присоединение Крыма и война на Донбассе привели к перерождению всего политического поля и породили новую реальность. Которая стала, если можно так выразиться, эрой «высокого путинизма», максимально сжатым выражением всего периода правления Путина, преподанным в краткой форме.

Здесь есть все то безумие, которое подспудно варилось и бродило в голове среднего российского постсоветского обывателя уже четверть века. Православие и Сталин, великодержавная имперская идея и прохановско-лимоновские идеи о русском мире и русском пути. Нашлось место борьбе с фашизмом и советофилии, совмещенной со странно понятым русским национализмом и образом царя-батюшки, антиамериканизму и традиционизму, совмещенному с чувством постоянной национальной оскорбленности. В этой новой реальности политики в публичном поле говорят языком даже не обывательским, а каким-то попросту гопническим. Рождение этого нового стиля происходит буквально на наших глазах. И он еще ждет своего Зощенко, который сможет ухватить и описать его.

Все это не заставляло бы так грустить, если бы не находило такого живого отклика в сердцах многих россиянах. Отказавшаяся от многих старых масок, российская власть избрала себе в качестве ролевой модели именно нахрапистого ушлого ухаря, который, может и не всегда дружит с законом, но зато все лохи его боятся. Чтобы убедиться в том, что именно такая фигура служит ориентиром нынешним идеологам, достаточно ознакомиться с ключевыми образцами современной российской государственной пропаганды. И несогласных с навязыванием такой ролевой модели находится не очень много. Чисто стилистически многим такая фигура даже импонирует, показывая, что Россия сильна как никогда, и вообще на коне, а все остальные ее не любят, потому что завидуют.

И такая вера в пропаганду и создаваемые ей образы, конечно, заставляет понервничать. Отсутствие собственной позиции (а безоговорочное принятие чужой позиции – это, в общем-то, тоже отсутствие) и нежелание в какой-то степени декларировать свое мнение даже по самым болезненным вопросам, наводит на грустные мысли о неспособности актуального российского общества к рациональному и обдуманному политическому выбору в сложных ситуациях.

В общем, будущее России как всегда туманно и неясно. Конечно, хочется надеяться на лучшее, но важно не забывать, что понять, извлекли ли российские граждане уроки из эпохи стабильности, невозможно до тех пор, пока у этих граждан не будет возможности себя проявить. Хочется верить, что проходя через экономические трудности, российское общество в целом и каждый его член в частности будут анализировать причины происходящего, силясь понять из-за чего все произошло и что нужно делать, чтобы такого больше не допускать. А затем, рассудив, будет добиваться выгодных для себя политических решений и курсов.

Очень хочется верить в такую картину. Но пока что более правдоподобной кажется образ 1999 года, последовавшего после того кризиса 1998 года, которым сейчас пугает нас министр финансов. Года, в котором потерявшая доверие и поддержку власть, за ручку приводит в Кремль молодого и энергичного преемника, так выгодно смотрящегося на фоне заплывшего жиром и запутавшегося во лжи былого истеблишмента. И общество, которое уже устало от старой власти (а многие так и попросту ее ненавидели) с радостью приняли новичка, словно не замечая, что во многом получает то же самое

Сработает ли такой сценарий второй раз, я не знаю. Но именно это и покажет – выучены хоть какие-то уроки нулевых или нет.

И если нет, то придется остаться на второй год.

Год развешанных ружей

godlit

Подводить итоги года всегда нелегко, а этого года особенно, потому что итогов, как таковых, и нет, процесс, каким бы он ни был, еще не закончен, да не всегда и понятен, а в нашем случае приходится искать логику среди абсурда.

Думаю, что начало российской операции в Сирии – одно из самых важных событий этого года. Происшествие сколь неожиданное и необычное, столь важное и имеющее отдаленные последствия, все из которых еще сложно оценить. Когда такое вообще было, чтобы российская армия воевала так далеко, да еще и на войне, смысла которой власти внятно объяснить не могут? Наверное, последним таким конфликтом была война в Афганистане – и это сравнение еще более удручает, если вспомнить о том, чем та война закончилась.

Вообще, важно отметить, что война – это, безусловно, главное слово прошедшего года. Не только в России, но и в остальном мире. Мы все прожили этот год свидетелями постоянно нарастающего вала военных конфликтов.

Если еще в 2014 году многих шокировало начало боевых действий на Украине, присоединение Крыма к России и невероятное обострение отношение России с западными странами, то в этом году новости о новых конфликтах потеряли былую остроту. Наше восприятие притупилось – появилось четкое осознание того, что мы в войне и она надолго. Тем более что мы не одиноки. Война пришла в Париж – в начале это года, вместе с расстрелом редакции журнала Charlie Hebdo, ставшего затем красной тряпкой для разнообразной российской патриотической общественности. Война постучалась во Францию и во второй раз, ближе к концу года – вместе с терактами в центре французской столицы. Война идет в Европе, война идет на Ближнем Востоке, и не стоит думать, что ее нет в России.

Столько было разговоров о том, что главное – это чтобы не было войны. Но пока мы говорили об этом, обновляли страницы сайты и по утрам нервно читали ленты новостей, происходило именно это – зарождение войны. Она заключается не только во взрывах, атаках, бомбежках и смертях. Она идет и на других фронтах.

В России в этом году фронт пролегал внутри. А граница – между теми, кто сажает, издевается, изголяется в жестокости и насилии и теми, кого сажают, избивают и убивают. Нет никакой случайности в том, что главным медиа года стала «Медиазона», основанная блистательным Сергеем Смирновым. Здесь проходит главный нерв 2015 года – в постоянных новых арестах, в убийствах, в сроках, в полицейском насилии, в убийствах. И я не говорю здесь исключительно о политических делах – они, конечно, привлекают больше внимания и делают очевидными те методы, которые может применять российский режим для своего выживания. И очевидно, что убийства, аресты и насилия – далеко не все методы, которые есть в арсенале у режима.

Тем удивительнее, что, несмотря на новости о статьях и сроках, невзирая на новые законы и высказывания российских руководителей, в нашей стране остаются люди, наивно верящие в существование какой-то возможности для открытой публичной политики. Это стало отчетливо ясно во время так называемой «дискуссии о санскрите» между Олегом Кашиным, который советовал всем не пытаться чего-то добиться на региональных выборах этого года, и Алексеем Навальным – он, напротив, настаивал, что организация таких кампаний чрезвычайно важна и полезна. Мнения по поводу этого спора раскололись, но я считаю (как и считал во время этого спора), что прав здесь был Олег Кашин.

Ничто не указывает, что в этих выборах был хоть какой-то смысл для всех активистов, пытавшихся что-то организовать (я не говорю «победить», потому что довольно очевидно, что такой задачи ни у кого не стояло). Очевидно, что никакой успех не был достигнут, никаких выводов сделано не было. Как и объяснений. Как и не создано каких-то планов. И мы видим, что люди, называющие себя оппозицией, находятся в каком-то идейном и организационном тупике – создание некой коалиции во главе с Касьяновым лишь подчеркнуло глубину случившегося кризиса.

И потому так странно, что даже во времена этого кризиса остались наивно идеалистические люди, говорящие банальные благоглупости и надеющиеся, что честным словом и зажигательными выступлениями на митинге можно освободить от несправедливости хоть кого-то. И выживают они в тот момент, когда политическая жизнь обострилась настолько, что человеку, протестно настроенному, остается лишь два пути. Либо уходить в подполье и городскую герилью и оттуда пытаться что-то совершать, не испытывая ни сантиментов, ни надежд. Либо уходить в сторону и «учить санскрит» — заниматься саморазвитием, учиться и получать научные степени, работать, читать книги и ждать, когда все это закончится. Все остальное — миражи и фантазии – надежды на то, что кто-то устыдится, кто-то скажет «Нет! С меня хватит», поиски спасителя в лице дальнобойщиков, профсоюзов или отдельных оппозиционеров.

Никто не поможет – поэтому либо нужно это делать самому, либо надеяться, что это сделает кто-то другой и не сильно мешаться под ногами. Stay away – а не то зашибет.

То, что в этом году характер политической борьбы дошел до такой точки, что либо так, либо никак – неслучайно. Этот процесс начался еще в 2014 году, когда российские войска вошли в Крым. Присоединение Крымского полуострова запустило огромную цепочку последствий, с частью из которых мы уже столкнулись за последние 2 года, но со многими из них нам еще придется столкнуться впереди. Не всех из них страшные, некоторые, на самом деле, могут оказаться и полезными.

Одно из них – осыпание и обрушение существовавшего до этого красивого фасада у режима. В политологии есть такой термин – неопатримониализм, который в последнее время, нередко используется применительно к российскому режиму. Процитирую работу Марии Снеговой, посвященную именно этой теме:

«В неопатримониальных режимах правящий глава или клан (структура организации власти — будь это единоличное или групповое правление — здесь не так принципиальна) удерживает власть с помощью системы личного патронажа, основанной на неформальных отношениях лояльности и личных связей, а не на идеологии или законе. <…> их (неопатримониальных режимов) общая черта состоит в том, что в бюрократические институты встраивается патримониальная логика. Право на принятие основных государственных решений и управление принадлежит индивиду, а не институтам, а персонализированные схемы взаимообмена, клиентелизм и использование госресурсов для достижения политических целей и легитимации власти — обычная практика. Государственные должности в неопатримональных системах занимаются не с целью осуществления некой задачи или миссии, а для личного обогащения или получения определенного статуса».

Я процитировал лишь одну работу, но вы сами легко можете убедиться в том, насколько распространено такое мнение в современной академической среде. Жестокий и коррупционный режим, который маскирует свою грубость тонкой пленкой наносных псведодемократических институтов – описание кажется до боли знакомым. В этом году, вместе с падением курса рубля и стоимости барреля нефти режиму стало сложнее поддерживать камуфляж. Да и смысла в этом поубавилось. Тем, кто еще верил в то, что у людей, управляющих Россией, есть какая-то идеология, какие-то желания, кроме того, чтобы остаться у власти, все труднее продолжать исповедовать такие взгляды. Поэтому сквозь обычные и набившие оскомину разговоры о «независимости суда», «верховенстве права», «представительных органах власти» и «разделении властей» все отчетливее слышно шёпоты и крики: «встретимся за гаражами», «откатишь – посмотрим», «вали лоха», «вор ворует, фраер пашет», «закон – тайга, прокурор – медведь».

И это видно не только по самым громким событиям и разоблачениям прошедшего года: делу Олега Кашина, убийству Бориса Немцова или расследованием деятельности семейства Чаек. В 2015 году истинная суть режима обнажалась очень часто – в случаях с разнообразными активистами, получившими тюремные сроки за запись в блог или выход на одиночный пикет. И я уверен, что чем дальше, тем чаще такое будет происходить. А значит, и истинное лицо российского режима будет проявляться все с большей наглядностью.

Может показаться, что я рисую безысходную и безрадостную картину, которая не сулит впереди никакого позитива. Это правдиво лишь отчасти. Да, нынешняя российская политическая жизнь мало кого может обрадовать и воодушевить. Но есть и другой взгляд на наше положение.

Большая политика в любой стране похожа на телевизионное шоу. Со своими героями и антигероями, любимцами и мерзавцами, неожиданными поворотами, интригами и предательствами. Конечно, иногда в этом шоу есть некоторый интерактив – вроде выборов или протестов, но для подавляющего большинства, политики – это люди, обитающие преимущественно в телевизоре. Зная эту особенность современного общества, многие демократические лидеры нещадно эксплуатируют ее. Они стараются строить политическую жизнь так, чтобы она стала одним из феноменов массовой культуры, где-то рядом с котиками, проникновенными роликами на ютубе и социальными сетями.

В случае же с Россией мы имеем дело с доведением этой особенности до крайности. Макияж российского режима существует исключительно в телевизоре, который производит и транслирует образы соблюдения режимом всех законов, правил и демократических норм. В телевизоре мы видим президента, строго раздающего указания правительству и заявляющего, что никогда не оказывает давления на суды. Мы видим честных депутатов, которые стараются придумать самый патриотичный и самый полезный для общества закон. Даже мир в телевизоре другой – в этом мире Россия, поддерживаемая своими верными союзниками, отважно противостоит мировому заговору, который возглавляет США. Все, что в эту картину не вписывается, из этого российского телесериала выпадает – там нет серий о детях чиновников, которые занимаются ползучей личной приватизацией государства; не увидишь рассказа о губернаторах, расправляющихся с журналистами; даже социальный протест дальнобойщиков оказался темой недостойной.

Каждый сериал строится по своим правилам. В них есть стартовые эпизоды, скупо обозначающие основные будущие конфликты сюжета; финалы, с неожиданными поворотами и кульминацией давно назревавших конфликтов. А есть серии, которые некоторые назвали бы проходными, но на самом деле у них есть четкая функция – они готовят и расставляют по нужным местам те конфликты, которые должны сыграть потом. В отдалении звучат будущие грозы, отыгрываются первые такты финальной жиги. Во вроде бы небольших и не значимых инцидентах читаются предзнаменования будущих бурь.

Этот год был именно таким. Все, что происходило со страной – лишь тень, падающая из будущего в настоящее. Протесты из-за платных парковок и недовольные дальнобойщики, политические убийства и усиливающаяся жесткость режима, война везде и повсюду, экономические непорядки и общее ощущение того, что управление понемногу становится все более и более неэффективным – вот пунктиром обозначенные конфликты завтрашнего дня.

Пожалуй, по итогам года хочется процитировать одного известного британского политика:

Это не конец. Это даже не начало конца. Это конец начала!