384-1280

Я родился в девяностые, в одном из провинциальных городов России. С самого детства меня и моих ровесников постоянно пытались обозвать различными «поколениями».

«Вы – поколение неучей. Мы в вашем возрасте только и делали, что книжки читали. А вы все по улицам бегаете» — говорила мне бабушка, когда я с опозданием возвращался с прогулки.

«Вы – поколение пепси, компьютерных игр и музыкальных плееров» — прочел я где-то про детей, рожденных в девяностые.

«Вы – поколение надежды, наше будущее» — говорила директор нашей школы в день празднования выпускного.

«Вы – поколение Путина» — зачем-то все время настойчиво утверждают престарелые сторонники Владимира Путина.

Честно говоря, в детстве и юности мне не хотелось ассоциировать себя с любым из этих «поколений». Но вот многие окружающие меня взрослые были чем-то похожи между собой. У них были схожие повадки, схожие жесты и устоявшиеся фразеологизмы в речи. Но самой главной отличительной чертой этих людей было то, что все они совершали поступки, которые вызывали у них чувство стыда. Я бы назвал их «поколением стыда», но недавно с подачи Алексея Навального в просторах интернета появилось устойчивое выражение, которое идеально описывало этих людей – смотрящие в стол.

Каждый день, с самого детства, я видел вокруг себя людей, смотрящих в стол. Вот мне пять лет и передо мной молодая воспитательница детского сада Тамара Петровна, которая отошла покурить и не уследила за одним из ребят. Мальчик Вова упал с горки и до крови рассек бровь, а теперь сидит и плачет посреди детской площадки.

— Тамара Петровна, как же вы так? Я же доверила вам своего сына, а вы… — в гневе кричит мама Вовы, не обращая внимания на плачущего ребенка.

Воспитательница молчит, краснеет и опускает голову, направляя взгляд в песочное покрытие площадки. В ее голове одна лишь мысль – о вреде курения в рабочее время.

А вот мне уже 14 лет, я в восьмом классе центральной гимназии города Смоленска. В центре класса стоит директор и с укоризной смотрит на учительницу русского языка Наталью Владимировну, которая, прочитав автобиографии учеников, плохо отозвалась о родителях некоторых из них. Тогда мне даже было немного жаль эту женщину – все свою жизнь она прожила, опираясь на ценности советского времени, и все дети казались ей невоспитанными хулиганами. Конечно, следуя заветам советского воспитания, во всех шалостях детей Наталья Владимировна винила родителей.

— Зачем вы пытаетесь нас учить, если мы вас так раздражаем? – спросил я тогда у пожилой женщины-преподавателя.

Наталья Владимировна ничего не ответила, понимая, что рядом стоит директор школы. Она лишь стыдливо опустила голову, направляя взгляд на деревянную парту одной из древнейших школ города.

Вот мне 19 лет и я работаю в мобильной группе наблюдателей на выборах в Ярославле. На одном из избирательных участков наша бригада замечает вброс бюллетеней и я обращаюсь к председателю комиссии:

— Вы должны зафиксировать факт нарушения в протоколе. В противном случае, ответственность нарушения ляжет на вас. Вы же все видели, видели нарушителя?

— Я ничего не видела и ничего писать не буду. У меня семья, — отвечает мне председатель комиссии, устремляя свой взгляд даже не в стол, а куда-то намного глубже, к центру земли.

Ее лицо багровеет и руки сжимаются в кулаки. Все это похоже на ярость от стыда. Стыда перед самой собой и своей семьей, которую она защищает своим молчанием.

Вот мне 20 лет и я сижу на экзамене по криминологии в академии Генеральной прокуратуры. Передо мной – Юлия Владимировна, молодая преподаватель, юрист 1 класса. Этот экзамен решает мою судьбу – неудовлетворительный результат повлечет за собой мое отчисление. Юлия Владимировна не предлагает тянуть билет, почему-то бегло опрашивает по всему курсу дисциплины. На большинство вопросов я отвечаю положительно, но путаюсь в некоторых темах от спешки.

— Извините, Михаил, я ничем не могу помочь. Вы справитесь. Вы будете блестящим юристом, наверное, но точно не в нашем институте, — дрожащим голосом произносит преподаватель, выводя слово «неудовлетворительно» в ведомости.

Юлия Владимировна закрывает зачетку и протягивает ее мне. Только что она решила мою судьбу. На ее глазах выступают слезы, она спешно покидает кабинет. Нет, она не смотрит в стол – слишком молода для этого, ее этому не учили. Но ей, очевидно, стыдно.

Вот мне уже 21 год, меня только что отчислили из института. Тамара Петровна давно не работает в детском саду и, возможно, уже не курит. Наталья Владимировна умерла в одиночестве, так и не воспитав своих детей, непохожих на хулиганов из нашего 8 «Б». Председатель комиссии продолжает работать на своей должности и гордится тем, что спасла семью, сокрыв чужое правонарушение. Юлия Владимировна продолжает преподавать криминологию – у нее всегда интересно получалось описывать психологию преступников. Все эти люди, наверное, чему-то меня научили. Я сижу в кабаке в центре Петербурга и смотрю в деревянный стол. Стыдно.