Снимок экрана 2014-08-27 в 23.25.01

Артем СЕВЕРСКИЙ, специально для «Кашина»

Я пишу это сейчас, когда любой человек, активно собирающий информацию по теме, не может не быть убежден, что российские регулярные войска участвуют в боевых операциях на Украине. Десантники «случайно зашедшие» на территорию Украины на 40км в зоне Иловайского котла, появляющиеся в Пскове могилы десантников, поименованных в опубликованных украинцами списках, родители из Костромы, Саратова, и всей России потерявшие связь со своими сыновьями, сообщения от служащих знакомых, и знакомых знакомых, не оставляют места для обоснованных сомнений.

Возможность убедительного опровержения всё ещё остается, но назвать такое опровержение сколь-либо вероятным из нынешней информациионной позиции не мог бы ни один объективный наблюдатель. И пока опровержения нет, мы не можем кроме как принять, что российские солдаты отправляются убивать и быть убитыми на Украину. В приказном ли порядке, или квази-приказном, будучи формально уволенными, может волновать лишь конъюктурнуго педанта, извивающегося в поисках выхода из ужасного положения.

Убивать и быть убитым на Украине. Как мы до этого дошли? Для меня этот вопрос не просто общественный, но и принципиально личный. Я пишу это сейчас, когда, кажется, самое время для рефлексии и поиска ошибок.

Одно из моих первых воспоминаний — поход с дедом на участок голосования во всесоюзном референдуме о сохранении СССР. Мне четыре года, место действия — город Винница. Дед был и до самой смерти оставался коммунистом, клял Ельцина и Кравчука, мову не принимал всерьёз и надо ли говорить, что проголосовал он за сохранение Союза.

Оставшись на Украине, и принимая меня в гости из Москвы лето за летом, бабушка с дедушкой дали столь ценный в нынешней ситуации шанс не полагаться на чужие рассказы о положении русских в стране. Кирпичная пятиэтажка на улице Фрунзе, советский двор заштатного города, в котором деревянные двух- и одноэтажные дома соседствуют с бетонными многоэтажками. Универмаг, в котором ещё в девяностых придумали закупить пару игровых приставок и собирали местную молодежь за экранами трех телевизоров, ежедневного транслирующих вымышленные бои и гонки занимавшие нас похлеще мирового спорта. На компьютерный клуб наш винницкий район не тянул. Из достопримечательностей — пивзавод и ставка Вервольф где-то в полях. Через несколько лет город удостоится звания «самого жуткого и бессмысленного на земле» от Артемия Лебедева.

Как здесь, вдали от Юго-Востока, без сепаратистких настроений приходилось моему русско-говорящему деду-коммунисту? Он спокойно доработал в местно прокуратуре до пенсии, сохранив хорошие отношения не с одним сослуживцем. Можно было бы предположить, что ненависть к москалям проявлялась в моих подростковых трениях, неизбежно всплывающих во дворах и на приподъездных лавочках, и это было. Я помню тот один год, разгар какой-то очередной лингвистической кампании, когда пара знакомых решила в моем присутствии общаться только на украинском. Продлилось это около дня, уже на следующий шутка себя полностью исчерпала. Да, вы не ослышались, это был единственный случай, чтобы устный украинский язык сколь-нибудь заметно возникал в моем быту. Во всех остальных случаях, от обсуждений впервые прочитанного Властелина Колец, до советов от старшеклассников как пропускать уроки и скабрезных тостов от них же под первую выпитую стопку водки — всё было на русском. «Женщина — это цветок, а цветок красив, когда он распущен, так выпьем же за то, чтобы женщины были распущены.» Был чей-то день рождения.

Уже значительно позже, года с 2007, став следить за и участвовать в националистическом движении в России, я с удивлением познакомился с теорией «украинства» от людей, которым воображать вообще свойственно более, чем воспринимать. Основной теории, как часто бывает в этой среде, было соображение, что всё задумано против нас. В данном случае, что украинская идентичность не имеет никакого положительного наполнения, а существует лишь как отрицание российской, и сам факт её существования это саботаж русского величия, русского мира, и прочая, прочая. Любой сознательный сторонник украинской идентичности, в этой рамке, автоматический русофоб и даже экзистенциальный враг. Узнав про это, я это просто пожал плечами, в конце концов людям воспроизводящим эти соображения вообще были свойственны конспирологические соображения во внешней политике вкупе с отсутствием даже желания знакомиться с фактурой. Ярким недавним примером этого печального положения дел, не изменившегося с тех лет, был пост Константина Крылова о кубинском эмбарго, написанный с захватывающе смелым безразличием к реальности.

Сегодня этот жалкий, закомплексованный взгляд на украинство, не могущий даже дать соседу права на язык, не увидев в этом обиды, стал официальной государственной риторикой. Под этой риторикой ведётся постыдно скрываемая агрессия и умирают люди.

Основания для этой риторики были, конечно, и на самой Украине. Хотя основное время я проводил Виннице, то есть в самом что ни на есть Центре, мне приходилось общаться и с жителями Востока и Крыма. В Виннице русскоговорящие видели всю полноту украинской национальной политики, и в чем-то будучи ей недовольными, понимали что она принципиально травоядная. На Востоке, в силу объективных причин, никакая областная администрация не осмелилась бы реализовать и часть того, что было реальностью в Виннице. Это не мешало людям на Востоке и в Крыму жить в значительно большем страхе тех мер, что, в их представлении, с минуты на минуту могли быть введены. Страх был чрезвычайно выгоден региональным политикам и пестовался сознательно, чем страшнее выглядел далёкий Киев и его страшная украинизаторская политика, тем выгоднее смотрелись местные депутаты.

Этот нехитрий механизм столь успешно переняла и Россия, решив, что если можно запугать людей реально живущих в Украине, то сколько же страха можно взрастить в россиянах. Внезапно, те теории «украинства», что уже давно пестовались в русских националистических кругах оказались чрезвычайно востребованными, но даже недостаточными. Даже Неменскому, кажется, не приходило в голову всерьёз записать всех сознательных украинцев в фашисто-бандеровцев — а когда даже Неменский оказывается слишком интеллигентен и адекватен для государственной пропаганды, то пиши пропало.

Здесь нельзя не сделать ремарку о фактах, приводимых в обоснование страхов жителей Крыма и Востока. В конце концов, бандеровцы, то бишь люди открыто провозглашающие Бандеру одним из своих политических идеалов, действительно совершили и совершают преступления против русских на Украине. Пожалуй, самым ярким представителем воплощенных в жизнь страхов является батальон «Азов», который возглавляет идеолог «социал-национализма» Билецкий, и в котором служит российский нацист, анти-анти-фашист Роман Железнов, когда-то мечтавший собрать в Москву боевую группу по истреблению левой молодежи.

«Азов» появился в мае 2014 года, организации построенной вокруг национал-социалистической субкультуры просто не было места в украинском истеблишменте до этого времени. Ни после Майдана, ни даже после Крыма, хотя уже тогда я писал, что появления именно таких формирований как «Азов», с интернациональным участием, стоит ожидать как последствия крымской аннексии. До вооруженного восстания на востоке, при всём желании, невозможно найти следов той волны страшного насилия и дискриминации, что ожидали от русофобской украинской власти. Акты насилия, при этом, были — мы их знаем наперечет: это и убийство офисного работника Партии Регионов, и покушение на главу администрации президента, и избиение главы Волынской ОГА.

Всё это преступления не имеющие оправдания, но ровно также видно насколько они отличаются даже от одесской трагедии, не говоря уже о войне на Востоке. Уточним, сторонники Антимайдана, политические союзники ополченцев, в одной только Одессе за один день убили больше людей, чем все радикалы во всей Украине, за месяцы что шел Майдан. Именно с этих убийств, с применения антимайдановцами огнестрельного оружия к манифестантам, и началась одесская трагедия. Всего было застрелено шесть человек. Потом, российская и в целом про-повстанческая пропаганда быстро станут о них забывать, напоминая только о ещё более ужасной гибели сорока двух человек в Доме Профсоюзов. Эта гибель до сих пор преподносится как истинная манифестация того ужаса, что якобы всегда скрывался под желто-голубой личиной.

Страх — мощная валюта, способная покупать верность людей в объемах, недоступных простым деньгам. В английском языке есть прекрасное, непереводимое слово fearmongering, обозначающее сознательный, корыстный алармизм. Это один из главных инструментов мобилизации поддержки любых политических режимов, но особо подходящий авторитарным государствам, в силу его удобного сочетания с приматом силовых структур над любыми другими. К 2014 году Россия окончательно сделала алармизм идейным фундаментом своей политики как во внутренней, так и во внешней сферах. Везде враги, везде мы им даём бой, и кто громче кричит по радиоактивный пепел, тот и наивернейший слуга отечества. Президент, в конце концов, один на бруствере, и этот образ как ничто другое схватывает логику новой государственности.

И здесь время для начала повинной. Построение этого государства шло постепенно и достаточно уверенно уже давно. В 2003 годы политические элиты впервые опробовали применение чистого произвола в корыстных целях, экспроприировав крупнейшую в России частную компанию. Реакция общества, точнее её отсутствие, четко показала элитам, что такие действия можно совершать безнаказанно. Безусловно, для пассивного восприятия дела ЮКОСа были причины, было просто рассказать, почему эта ренационализация и сопутствующие тюремные сроки заслуженны. Более важно, что у людей нашлось желание эти рассказы слушать и принимать.

В деле ЮКОСа, конечно, дело не в ЮКОСе. Такие события никогда не изолированы от своего контекста, и начав рассматривать их сами по себе, мы становимся в заведомо проигрышное положение. Политические элиты извлекли из дела ЮКОСа урок, и этот урок был вполне общим — «так можно». Если самое громкое изъятие требовало внушительной медийной кампании, захватов и судов, то далее всё можно было делать гораздо тише. Кто дурак лезть в бой, который даже Ходорковский проиграл? Без новостей, без артаченья и геройства, планомерно и спокойно, государство залезло в экономику актив за активом. Когда люди оправдали для себя ренационализацию ЮКОСа, они оправдали и это, хоть сами этого и не поняли.

Вместо ЮКОСа можно выбрать другую точку отсчета, в этом сама суть, конкретный акт произвола и кто стал его жертвой не столь важны. Я не буду утруждать читателя краткими пересказами других случаев, когда государство, в его множественных лицах, пробовало применить произвол и находило результаты приятными. Был Юрий Червочкин, был Сергей Магницкий, были законы об экстремизме, были дела по 282, были пытки заключенных, были разгоны митингов. Каждый случай, при желании, можно было для себя обосновать, каждый имел значение за пределами своего узкого содержания. Убийство Червочкина (подставьте любой другой пример) может оставаться единичным случаем только если убийц наказывают. Там где их не наказывают, случай из единичного становится системообразующим.

Мы на всё это смотрели. У некоторых, как у меня, была заинтересованность в политике. Это дурацкое, по сути, качество, кажется совершенно непродуктивное — неспособное повлиять на личное благополучие, лучше же потратить это время в работе на себя. Если в этой заинтересованности и есть какая-то продуктивность, так в том, чтобы предотвратить раскручивание спирали, указать на систематичность происходящего, объяснить важность публичного выступления тем, кто политикой не интересуется. Не будучи бездарями, политически заинтересованные люди должны бы уметь разъяснить как личное благополучие каждого гражданина связано с формой, которую принимает политическая система. И как, в свою очередь, эта форма следует из действия или бездействия всех нас.

Мы, или я, по крайней мере, оказались бездарями. Объяснить мы ничего не смогли, на каждое маленькое ухудшение общество отвечало резонным «да не всё так плохо», пока не обнаружило себя в положении, из которого уже нет простого возврата. В 2007, может быть, достаточно было поактивнее за выборами наблюдать, в 2014 непонятно что вообще можно сделать чтобы остановить смерти соотечественников в войне, единственной целью которой является создание у нас на границах зоны беззакония. Шесть лет назад, как сейчас помню, популярным было утверждение, что если не начать исправлять систему небольшими, но активными действиями сейчас, то через десять лет вариантов кроме революции не останется. Слабенький аргумент — если даже революции не требуется, то очевидно всё не так плохо, скорее уж само выправится. Про десять лет было оптимистично.